Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

с ней в зеркало — и похожи они были, и нет. Может, вырастет Кася и станет такой же, как мать, разве что нос у нее никогда не будет таким же тонким, а лицо — худым, как у святой Ольги Защитницы на иконке. Софья была красива не той красотой, которая считалась правильной в Старореченске и вокруг него: слишком уж тоща, сказали бы тут, белоручка, как есть.

— Хочу тебе показать кое-что, — сказала матушка и позвала Касю к столу. — Только молчи, что видела и слышала, это пока тайна.

Она приподняла ткань — а под ней были вторые пяльцы, а на них — россыпь бусин и жемчуга, плотно подогнанных друг к другу. Серебро тут было, и мелкие стеклышки, ловящие свет гранями, как снежинки, и жемчужины — нежные, румяные, как зимний рассвет, и несколько алых бусин, круглых, похожих на подмороженную клюкву, или на кровь.

— Красота такая! — ахнула Кася, а матушка, услышав шаги на лестнице, работу спрятала.

— Это для Маржанки, — сказала она тихо, наклонившись к уху Катаржины. — На свадьбу. Если все хорошо пойдет — весной сговоримся, осенью сыграем. Слышишь? — она заглянула Касе в лицо и стала вдруг строгой-строгой. — Пока никому.

* * *

На следующий день морозы отступили, ушли, но сменила их неприятная холодная дымка.

Касина бабушка Богуслава говорила: Василий прошел — тьма настала. И правда, стоило святочным дням перевалить за половину, за день Святого Василия, как что-то надломилось, попортилось.

Еще вчера небо было ясным — вечером, когда Касина семья возвращалась из храма, в темном небе сияли звезды и снег сверкал под луной. А сегодня затянуло все низкими облаками, стало зябко, мокро, неуютно.

И снег валил — густой, липкий.

Пока Кася со служанкой Ясной шли к дому Богдана, снег набился и за ворот, и на подолы налип, и на плечи лег, как платок пуховый. Ясна качала головой и стряхивала его с корзины, в которой лежало угощение: мясной пирог, вино, пряники, еще что-то, что матушка положила для семьи Касиного суженого.

— Отдашь, посиди немного, поговори, если хозяйка дома будет, — наставляла мать перед выходом. — Ничего не обещай, ни на что не соглашайся. Но не будут они, Оксана умная женщина.

Чего не будут — Софья не сказала, поцеловала дочь в лоб и отпустила с богом.

Вчера в храме Кася искала Богдана, думала, может, рассмотрит получше, чем тогда, под луной, может, на семью его посмотрит, но так и не нашла. Может, не заметила в толпе, а, может, и не было там Богдана и его матушки. Не один храм в Старореченске, куда хочешь — туда и ходишь.

Идти к ним было страшно, до ледяного комка в животе. Кася знала, что ничего дурного не случится, носила же она уже подарки от матушки в семьи, где кто-то работал на ее отца, нянчила чужих ребятишек, болтала с девушками-ровесницами, никогда злого слова не слышала. А тут — поди ты — боязно.

Деревянные настилы исчезли, под ногами лежал притоптанный, посыпанный опилками и песком снег. Старая городская стена осталась позади, дома стали низенькими, заметенными зимой по самые окна. Полаивали из-под калиток чужие собаки, пахло дымом и хлевом, дорожки становились уже и уже, пока не превратились в тропки между сугробами и заборами.

Ясна перекрестилась, заметив впереди, за низкой оградкой — вся в сугроб вросла, еле разглядишь — черную тень. Дородная женщина, закутанная в платок, выносила объедки собаке. На голове у нее была красная шапка. Это старая Петра. Чужачка. Ведьма.

— Отведи глаза, пронеси мимо…

Про Петру говорили многое, не всегда хорошее, но батюшка, заслышав такие разговоры, лишь качал головой и хмурился. Он не верил в ведьм. Одинокая женщина, живущая на краю города, казалась ему странной, но мало ли, как судьба ее повернулась? Томаш считал, что о людях можно судить лишь по тому, добры их дела или нет, а в злое колдовство и вовсе не верил. Поэтому Кася одернула Ясну, шикнула, как на ребенка — служанка, годившаяся матушке Софье в младшие сестры, обиженно поджала губы.

И когда Петра, заметив их, обернулась, Кася звонко крикнула:

— Хороших святок, доброго года!

Тощая собака, кудрявая, неуклюжая, визгливо залаяла, дернула цепь.

— Ну-ка цыц! — прикрикнула на нее Петра. — И тебе доброго года, Катаржина.

Голос у нее был низкий, грудной, воркующий.

Красивый голос, таким бы петь долгие печальные песни.

Ясна ворчала всю дорогу потом, злилась, что Кася уважила Петру, а потом они дошли до дома Богдана и служанка сжала Касину руку.

— Давай, детонька. Иди.

* * *

Забор был низким, дом за ним — крошечным. По двору, тесному, заставленному рабочей утварью, кружили протоптанные тропки. Из будки высунулась собака, маленькая, гладкая, по колено взрослому, черная, с рыжими подпалинами на торчащих ушах и брюхе, с хвостом-бубликом. Собака забегала по двору, морда у нее была улыбчивая, а ворчание — не злое.

— Кто там? Муха, фу!

Из сеней вышла женщина в наброшенном поверх платья поношенном мужском кафтане. Кася видела ее впервые, но черная Муха радостно вилась у ее ног, пока женщина шла к воротцам, что сомнений не было — хозяйка, Оксана. Богданова матушка.

Она смотрела на Касю, пока Ясна здоровалась и представлялась — у самой Каси язык как отнялся, и слова в голове перепутались. Что же такое? Что говорить? Извиняться? В ноги кланяться? Или с достоинством пройти в дом и сделать вид, что она не с извинениями пришла, а как благодетельница?

Глаза у Оксаны были выцветшие, как зимнее небо в пасмурный день. Равнодушные. Только морщинки вокруг них разбегались печальным узором.

— Ты, что ли, моему сыну шрам оставила? — спросила она сухо.

— Я…

Ответ вылетел из Касиного рта с облачком пара.

— Ну, проходи, раз ты, — Оксана кривовато усмехнулась и открыла воротца.

Муха ткнулась носом в Касины юбки, поворчала на Ясну, проводила их до крыльца и убежала охотиться за воробьями.

В доме было сумрачно, чисто и пахло травяным отваром, свечным воском и маслом. Горела у икон лампадка, шло тепло от печи. На полатях кто-то возился: Кася подняла взгляд и увидела три пары блестящих глаз, которые рассматривали ее с испугом и любопытством.

Богдановы сестры. Прячутся.

Как зайчата, которых отцовский работник однажды принес в охотничьем мешке, чтобы показать хозяйским дочкам. Те тоже жались друг к другу, дрожали, шевелили смешно мордами, прядали ушами. Было их жалко очень.

Оксана шикнула на дочерей, велела спуститься и помочь, а Касе указала на угол лавки у стола.

— Садись.

Не было в ее