Сдохни, Томми! - Арон Борегар

Некоторые из них были так очарованы, что, возможно, остались бы даже в самые тяжелые времена его разгула, но он понимал, что это нечестно. Когда он пил, все могло стать уродливым, а иногда и опасным. Его единственным достоинством перед лицом беды была самоотверженность. Если дело доходило до того, что он становился угрозой для любимой, он рвал отношения, избавляя ее от бремени.

Слишком часто он просыпался, не помня, что было накануне. Это оставляло в нем тревожное чувство вины. Порой он чувствовал себя почти злом. У него не было желания проявлять жестокость, но, выходя из беспамятства, он обнаруживал перевернутую мебель, разбитые тарелки, выломанные двери и дыры в стенах. Цепочка из тревожных поступков перевешивала всю его доброжелательность.

По неизвестным причинам женщины из его прошлого никогда не упоминали его действий во время этих беспамятных приступов ярости. Они просто избегали этой темы, что было почти еще более неловко, чем разговор. Может, все они испытывали к нему какое-то всеобщее сожаление.

Заделывать дыры в облезлых стенах своей квартиры, замазывая старую штукатурку, в которую когда-то давно замешали конский волос и закрашивать их каждый раз после таких инцидентов было унизительно. Взгляды свидетелей, осуждающих его, наблюдающих, как он пытается скрыть свои жалкие слабости с помощью материалов, которые большинство использует для улучшения жилья. В его мире эти материалы символизировали совсем другое.

Хотя он больше не вступал в отношения с женщинами, запах свежей краски до сих пор вызывал у него тошноту. Это была машина времени для травм, возвращающая его в те ужасные утра. В то место, которое он не хотел помнить - где было много хороших воспоминаний, но большинство - слишком опасных, чтобы с ними шутить.

Брут иногда задавался вопросом, зачем он пьет. Был ли когда-нибудь хороший повод? Утра без провалов в памяти были совсем другой породой. Он просыпался опустошенным, с обрывками воспоминаний о своем коварном двойнике, бродящими в голове. Любой вариант был нежизнеспособен, ядовит на ощупь, но только так он умел жить.

Он так и не мог решить для себя: этот демон - наследственное проклятие или он вырастил его сам? И какой из ответов принес бы хоть какое-то облегчение, Брут не знал. Он уже не был уверен, что это хоть что-то меняет.

Вспоминался отец - губка, впитывающая жидкость до предела. Но не любую, а непомерное количество яда, почти без перерыва. Он пил так, будто не тратил на это деньги, а ему за это платили. Но нет – платил он – и, что еще печальнее, платили все вокруг.

После смерти матери Бруту пришлось взрослеть стремительно. Она была той самой связующей нитью - держала отца, не давала ему развалиться, сколько себя помнил. У них все было хорошо, пока она была рядом. Но стоило матери умереть - и трезвость отца умерла вместе с ней.

Бесконечные пьянки тянулись день за днем, пока Брут взрослел. Он помнил все эти изматывающие бесполезные разговоры, бесконечные ночи. Бред не прекращался, и утихомирить его было невозможно. Отцу всегда требовалось немного времени, чтобы найти повод для злости. Он был рожден сеять хаос, а не растить сына.

Может, именно это породило ненависть к самому себе, его личное отвращение: оказаться на дне бутылки, когда поклялся себе, что никогда не станет таким, как отец. Теперь каждый раз, глядя в зеркало, он это видел. Старик цеплялся к нему, как обезьяна на спине. Он видел это ясно как день - тот же тусклый, изношенный взгляд, что всегда был у отца, теперь проступил и на его лице. Мерзкая хворь пропитала собой старые, выцветшие рубцы - следы отцовских кулаков, - и они стали одним целым.

Глубокая, нетронутая ненависть, зревшая внутри, со временем начала прорастать идеями куда более зловещего свойства. Вскоре та невинная и скромная философия, с которой Брут вступал в юность, помутнела. Он знал: если не уйти тогда и не обернуться, он способен на нечто неразумное, на нечто, что изменит всю жизнь.

Все это стало суммой бесчисленных извращенных граней, которыми была пропитана его связь с отцом. Именно поэтому они больше не разговаривали ни разу, как только Брут накопил достаточно, чтобы переехать в город. И все же он гадал, сколько еще пройдет времени, прежде чем раздастся тот самый звонок.

В его работе от таких мыслей не уйти. То, что для многих было финишной чертой, для Брута - лишь начало. Пойдет ли он на похороны или так и будет цепляться за обиду? И еще более ироничный и жуткий вопрос: не его ли вызовут, чтобы забрать старика?

- Меня это давление достало, - пробормотал Томми, прерывая его размышления. - Дейдра только и говорит о своих биологических часах. Я слышу это воображаемое тиканье в голове, и уже не уверен, что оно воображаемое. Я боюсь возвращаться домой по вечерам - она буквально набрасывается на меня, как только я переступаю порог. Не успеваю и слова сказать, а мои штаны уже у щиколоток.

- Не похоже на самую страшную проблему, - парировал Брут.

Он усмехнулся про себя, чувствуя что-то вроде брезгливости.

- Но она не меня хочет на самом деле, ей плевать на меня. У нее корыстный мотив. Она делает это не для меня, ей просто нужно мое семя. Она только и говорит о детях. Мы каждый день видим столько дерьма, столько всякой гребаной херни, что было бы неплохо хоть раз прийти домой и чтоб меня не прессовали, хоть один вечер.

- На твоем месте я бы кайфовал. Пользовался моментом. "Киска" не для всех в очереди стоит. Надо благодарить за это судьбу. Расслабься и получай удовольствие, потому что вечно это не продлится.

- Да, но я хочу наслаждаться и другими вещами, например, моей "Камаро". "Камаро" - не самая семейная машина. Что, мне теперь менять ее на минивэн? Я точно не смогу позволить себе и то и другое при том, что платит нам этот гребаный скряга. Так что я буду весь день в этом фургоне на работе, а потом в том, где ребенок? Я буду в фургоне двадцать четыре на семь! Это что, моя судьба - быть фургонным человеком? Это не мой стиль. Все это как принцип домино - свалишь одну костяшку, и за ней падают пятьдесят.

- Не знаю, что ты хочешь услышать. И, честно говоря, мне плевать. Я одинокий, замкнутый мужик под пятьдесят. Даже собаки нет. Не