Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

Мадам Атталь вспыхнула и вскочила.

– Qu'est-ce que vous vous permettez? Je voulais aider!.. C'est offensant pour moi!.. Conduisez-moi! (фр. Что вы себе позволяете? Я намеревалась помочь!.. Это оскорбительно! Проводите меня!)

И не дожидаясь Руднева, она выскочила из мастерской, сердито стуча каблучками по паркету. Дмитрий Николаевич кинулся за ней. Ему хотелось любой ценой остановить её – просить прощения, умолять – и лишь каким-то нечеловеческим усилием воли он сдержал себя.

В прихожей мадам Атталь выхватила из рук лакея шляпу и пальто и, не оборачиваясь, презрительно бросила:

– Adieu, Dmitry! (фр. Прощайте, Дмитрий!)

Стройная стремительная фигурка француженки исчезла за дверью. Дмитрий Николаевич оглушенно застыл на середине лестничного пролёта и растерянно смотрел ей вслед. В душе у него досада мешалась с отчаянием, и с каждой секундой последний ингредиент ощущался всё острее.

– Не переживайте, барин, – встряхнул его скрипучий старческий голос.

Из лакейской выглядывала седая голова старика-дворецкого Тимофея Кондратьевича.

– Оно ж как у баб-то? – со знанием дела объяснил слуга. – Кого люблю, того, стало быть, и бью… А коли она вас по имени назвала напоследок-то, значит, точно чувство к вам имеет серьёзное… Так что не горюйте, Дмитрий Николаевич! Вернётся! – старик сделал чрезвычайно серьёзное лицо и добавил. – По мне так, батюшка, мадама эта очень положительная. Вы б к ней присморелися, так сказать, с перспективою…

– Тимофей Кондратьевич! – рявкнул на старого дворецкого Руднев.

Седая голова моментально исчезла, а Дмитрий Николаевич так и остался стоять на лестнице, чувствуя себя последним дураком.

Глава 7

Белецкий явился домой уже ближе к вечеру. Тогда же телефонировал Терентьев и предупредил, что сможет быть через час. Дмитрия Николаевича Белецкий обнаружился в библиотеке, где тот перерывал кипы газет. Вид Руднев имел расстроенный и раздражённый.

– Что-нибудь случилось? – спросил Белецкий после того, как сообщил, что Анатолий Витальевич скоро будет, и что распоряжения насчёт ужина сделаны.

– Нет! С чего ты взял? – буркнул Руднев, не отрываясь от своего занятия.

Резкость и поспешность ответа убедили Белецкого в правильности его предположения, но он сделикатничал и донимать друга расспросами не стал. Впрочем, ситуация разъяснилась и без того, благодаря доносительству Тимофея Кондратьевича, который подкараулил Белецкого, когда тот пошёл к себе переодеваться, и во всех красках живописал давешнюю сцену в прихожей. Старик и Белецкому высказал свою точку зрения о перспективности сердитой гостьи и завел свою любимую песню о том, что барина, де, давно пора женить, и что Белецкому следует этим вопросом всерьёз озаботиться, а то ведь он – Тимофей Кондратьевич – так барчат понянькать и не успеет. Когда сетования старика дошли до будущих отпрысков ненаглядного барина, и он во всю принялся шмыгать носом и тереть глаза, Белецкий поспешно перевёл разговор на тюрбо с голландским соусом, которая, по его мнению, в прошлый раз вышла суховатой, и Тимофей Кондратьевич, заполошившись, умчался на кухню.

Отдав должное ужину, который, как и всегда в доме Руднева, оказался отменен, трое друзей собрались в гостиной и принялись делиться новостями.

Первым рассказывал Белецкий. Ему удалось встретиться со знакомым редактором, и тот после изрядной порции Анизета под большим секретом поведал ему, что источник сведений о заговоре Вер-Вольфа в «Голосе Москве» никто не знает, и, что ещё интереснее, такая же ситуация и в других газетах, про которые известно редактору.

– Как такое может быть? – удивился Терентьев. – «Голос Москвы» издание серьёзное, не «Копейка» какая-нибудь. Они репутацию берегут и тяжб о клевете опасаются, потому всякую информацию тщательно проверяют. Нам вон в сыскное, например, обращаются за подтверждениями. А тут эдакое дело! В любом случае репортёр, что статейки накропал, должен был от кого-то басню почерпать. Ну, не сочинил же он это всё, в самом деле!

– Вот тут-то и загвоздка! – продолжил рассказывать Белецкий. – Знакомый мой утверждает, что все три статьи, которые у них были опубликованы о заговоре, писали три разных человека и что со всеми с ними, а также с выпускающим редактором, что номера в печать кассировал (уст. согласовывал), произошли какие-то несчастья или странности. Один вроде как упился до чертей и угодил в Преображенскую больницу19, где находится и сейчас в состоянии абсолютно скорбном. Второй внезапно уехал куда-то в провинцию якобы к родственникам, но куда именно, неизвестно. Третий угодил под трамвай и погиб от ран. А четвертого, по слухам, арестовали.

– За что арестовали? – живо спросил Анатолий Витальевич.

– Если верить слухам, то по политической статье.

– А что в других газетах? – поинтересовался Руднев.

– Там ситуация аналогичная, – ответил Белецкий. – Будто прокляли их всех!

– Тем не менее источник должен быть, – уверено сказал Руднев. – И этот источник един для всех газет. Я сегодня ещё раз подборку перебрал – везде один набор фактов и подробности одинаковые. Если бы источников было несколько, информация бы разнилась.

– Такое возможно только в одном случае, – задумчиво проговорил коллежский советник. – Если кто-то целенаправленно заслал информацию в газеты. Получается, теперь этот кто-то подчищает следы… Действительно, ситуация странная и с душком.

– А что вам удалось узнать об этом деле, Анатолий Витальевич? – спросил Руднев.

Терентьев поёжился, будто ему стало от чего-то очень неуютно, и ответил, тщательно подбирая слова.

– Узнал я лишь то, что задавать вопросы про эту историю крайне нежелательно. И что избыточное любопытство с моей стороны на первый раз милостиво рассматривается как проявление излишнего служебного рвения, поставленное тем не менее на заметку. И что в следующий раз такого снисходительного отношения к моей глупости уже не будет…

– Ого! – протянул Белецкий. – С кем же вы, Анатолий Витальевич, разговаривали, что такую отповедь получили?

– А собеседников-то несколько получилось, – невесело усмехнулся Терентьев и принялся рассказывать. – Есть у меня в жандармском приятель. По разным там делам пересекались. Службы-то наши, как вам, господа, известно, дружбу особо не водят, но, так сказать, в частном порядке мы, конечно, друг другу в помощи не отказываем. В общем, служит при втором отделении20 некто Лаврентий Станиславович Корягин, интересы у нас с ним совпадают в плане мойщиков (жарг. железнодорожные воры). Тем же макаром, что и вы, Белецкий, пригласил я Лаврентия Станиславовича поболтать за рюмкой чая. Обсудил с ним пару вопросов по нашему профилю, и невзначай так спрашиваю, когда Корягин уже достиг нужной степени благодушия. А что, говорю, Лаврентий Станиславович, за анекдот такой о немецком заговоре газеты мусолят? Чего там у вас в заправду-то было? Визави мой как-то сразу скуксился и погрустнел, и шмыг якобы по нужде. Ну, думаю,