Солнечный свет - Алена Ивлева

все было удивительно спокойно. Вдруг что-то большое и размытое, похожее на кусок скалы, оказалось на том самом месте, где только что была я. Точно также оно спускалось вниз, вода утаскивала его, и теперь мы вместе станем частью морского царства. Я почувствовала прикосновение, повернула голову и увидела руку, вырывающую с корнем то, что утащило вниз, а затем рука взяла меня за локоть и потянула наверх. О, это был не кусок скалы, как мне подумалось сначала, а человек.

Медленно открыв глаза после тревожного сна, я чувствовала, как все мышцы были напряжены. Чье-то тело, совсем не мое, а статуи, памятника, чего-то неживого, сделанного из мрамора или гранита, неспособного двигаться, не знавшего, что такое движение. Медленно я сжала кулак, и в ладонь воткнулась тысяча иголок, кровь опять начала циркулировать, жизнь вернулась в тело. Семь утра. Просыпаться без будильника – еще один удивительный дар.

Таблетки помогли быстро уснуть, чтобы не думать о том, что произошло ночью, но в этот раз им не удалось справиться с кошмарами, сны оказались сильнее. Магия оказалась сильнее. Я встала, вышла на балкон и вдохнула полной грудью, во сне этого мне хотелось больше всего на свете. Солнце медленно просыпалось, шло к своему зениту, днем будет жарко, но пока оно только на боку, нежно окутывает лучами сад, лес и меня. Как свежо! Как бы хотелось, чтобы утро никогда не кончалось, никогда не наступал день и вечер, а за ними пугающая своей темнотой ночь. В кошмарах есть своя прелесть, без них я бы не ценила эти короткие минуты полного счастья, солнца и прохладного воздуха. Без них я бы не просыпалась так рано.

Стоит ли вообще думать о том, что произошло ночью? Стоит ли думать о кошмаре? Я тонула. Меня спасли. О чем еще рассуждать? Видимо, я тону в переживаниях и волнениях, проблемах и недомолвках, которые кто-то может разъяснить. Наверное, это была Нина. Ей одной известна вся правда, это ее игра. Или игра судьбы?

Софа права, нам не могут указывать, кого выбирать, с кем связывать жизнь. Это безумие. Нас и так связали обязательствами, а теперь хотят взять под контроль жизни целиком. Я ничего ему не скажу, мы найдем виновного, а он вместе с остальными вернется домой, и мы больше никогда не встретимся. Право выбирать я оставляю за собой.

На первом этаже заскрипели половицы, медленно открылась дверь, и из Дома вышел Филипп. Рассматривая какие-то бумаги в руках, он пошел в сторону сада. Опять в старом выцветшем пиджаке, кажется, их у него было два: тот, в котором он приехал, и этот. Оба уже не такие яркие, какими были несколько лет назад. Возможно, пуговицы несколько раз отлетали, и приходилось пришивать их неловкими, грубыми пальцами. Он выбирал не те нитки, наверняка у него всего один моток, долго не мог продеть нить в ушко иголки, с трудом завязывал узелок, а затем хаотичными движениями неаккуратно пришивал пуговицу. Рукава потерты, что же он делал в этом пиджаке? Только сейчас я задумалась: а кем он работает? Кажется, он не слишком богат, но все же смог бросить дела и приехать на все лето. Что это за работа, которую можно оставить на несколько месяцев? Или он ничего не оставлял, а привез работу с собой?

Вдруг Филипп обернулся, увидел меня и помахал. Я неохотно помахала в ответ, как будто меня застали за чем-то неприличным. Хотелось рассматривать его в тайне, а поймали за руку. Он сунул бумаги под мышку и, не дойдя до сада, развернулся, вошел обратно в Дом, а я осталась на балконе. Через пару минут раздался стук в дверь. Быстро накинув халат, я открыла.

– Доброе утро, – сказала я.

– Доброе, – ответил Филипп. – Не возражаете, если я войду? Хочу кое о чем с вами поговорить.

– Входите. – Я не была готова к разговору, но и выставить его не могла.

Надеюсь, речь не пойдет о том, что случилось на поле. Следовало бы придумать разумное объяснение, если он спросит, но в голову ничего не приходило.

– Хотел рассказать, зачем меня пригласила Нина. – Филипп прошел вглубь комнаты и сел на незаправленную кровать. – И почему именно меня.

– Вот как. И чем я обязана подобной снисходительности? Хотя не отвечайте. Знаете, Нина и сама призналась. Не уверена, конечно, что ее версия совпадет с вашей, но попробуйте. – Я опустилась на кушетку у балкона.

Казалось, что он не знает, зачем здесь на самом деле. Нина придумала историю и продала ее, не моргнув глазом. А он купил. Возможно, он не такой умный, каким кажется. Вот она, магия немногословности.

– По-вашему, она соврала одному из нас? – Филипп улыбнулся.

– Или обоим.

Не верил, что Нина может ему соврать? Неужели они действительно добрые друзья или дело в самомнении?

– Я расскажу вам сказку. Рассказ собственного сочинения. Готовы?

Я кивнула. Да, точно в самомнении.

– Давным-давно жил маленький мальчик. Обычный мальчик, ничем не примечательный. Его мать умерла при родах, а отец через несколько лет женился во второй раз, и появилась у мальчика мачеха, а они, как известно, злые и коварные. Не любила она мальчика, да и он теплых чувств к ней не питал. Однажды решил отец отправить сына в далекую деревню на краю земли, к бабушке с дедушкой погостить на все лето. А затем, как выяснилось, не только на лето. Но я забегаю вперед. Мальчик отпирался, как мог, но отец был непреклонен. Так он и отправился неведомо куда.

Деревенька эта стояла посреди леса – вокруг ничего, другие поселки в нескольких километрах. Встретили тепло, бабушка и дедушка внука обожали, и решил мальчик, что не так уж все и плохо. Постепенно подружился он с соседскими детьми, играл с ними в футбол, купался в пруду, гонял кур. В общем, свобода и раздолье – делай, что хочешь. Но в лес не ходи. Так ему и сказали на следующий день после приезда. Мальчик проснулся, сел завтракать, а окна как раз на лес и выходят. Он смотрит и говорит: «Надо за грибами сходить, там их, наверное, тьма-тьмущая». А бабушка так испугалась, что кружку уронила. Дед и говорит: «Нельзя в лес, опасно там. Волки, собаки дикие. Да и зайдешь – не выйдешь. Тропинки вьются одна за другой, за деревьями неба не видно, болота кругом. Сколько человек пропало – не пересчитать». Но мальчик был смелый, рассказами его не напугать. Решил в лес идти один.

– Не смелый, а скорее недалекий, – сказала я.

– Ну что вы! Как грубо. –