Призрачное долго и счастливо - Лана Кёттен

— Похоже на мирные переговоры. Посмотрим, подпишут ли они.

* * *

Когда мы шли обратно, тучи наконец-то рассеялись. Лунный свет падал на Эмброуз, как будто кто-то включил прожектор на сцене. Старые стены блестели серебром, тени цеплялись за крыльцо, а окна отражали свет, словно внимательные глаза, пристально разглядывающие нас. Дом больше не казался ни врагом, ни союзником — скорее, тем, кто решил остаться, независимо от моего решения.

— Итак, — сказал Сойер, когда мы стояли в коридоре, положив фонарь на консоль. — Непрочная проводка, еноты, крысы, ветер. Сарай, в котором находится собственный микромир. И часы, которые продолжают тикать, если их попросить.

— Плюс, — сказала я, — камин, который любит притворяться, что он дышит.

— И плюс, — сказал он, — племянница, которая любит притворяться, что она не храбрая.

Я вдохнула, медленно, равномерно, как будто храбрость можно было втянуть в себя вместе с воздухом. Страх внутри меня все еще был — вероятно, ему всегда найдется место в этом теле, — но у него вдруг появились соседи: Факты. Звуки с объяснениями. Вещи, которые можно было прикрутить.

— Разве я не говорил тебе… — Сойер прислонился к дверному проему гостиной, — …Что призраков не существует?

— Говорил. Просто ты сам не всегда был в этом уверен, — поправила я. — И в конце концов… я все еще боялась. Но не из-за дома.

Я огляделась: лампа в коридоре, изо всех сил пытающаяся рассеять темноту; часы в гостиной, невозмутимо тикающие; камин, все еще пахнущий тлеющими углями.

— Бояться призраков было проще, чем признать, что на самом деле я боюсь другого.

— Чего? — его голос был спокойным, ненавязчивым. Он просто хотел узнать, как это прозвучит, когда я сама это скажу.

— Боюсь… — я искала слова. — Остаться. Уйти. Принять неправильное решение. Нового начала, с которым я могу не справиться. Ощущения, что я не заслуживаю всего этого. Себя — когда никто не смотрит.

Он кивнул. Один раз. Два раза. Такой кивок, который не означает «я знаю», а означает «я понимаю». Самый лучший кивок.

— Настоящей тревогой… — спокойно сказал он. — Был твой страх попробовать что-то новое.

Как будто кто-то нажал кнопку перезагрузки. Меня разлило тепло — не смущающее, не угнетающее, а искреннее, словно термостат наконец-то переключился с дискомфорта на терпимое состояние. Всплыли образы: Нью-Йорк, коробки с едой на вынос, рукописи, пометки на полях которых говорили обо мне больше, чем сами тексты. Вторгся почерк Эвелин:

Говори «пожалуйста». Говори «спасибо».

И Эмброуз, который уже несколько дней изводил меня своими скрипучими истинами. Может быть, я была готова наконец прислушаться.

— Ты чертовски хороший наблюдатель, — сказала я, и моя улыбка появилась без разрешения.

— А ты…

Он на мгновение задумался, что было для него редкостью. Затем он обвёл взглядом комнату, словно находя нужное слово среди мебели.

— Причина, по которой я вообще здесь.

Это не было банальностью. Это не была та самая фраза на тему заката, вышитая на подушке. Что-то простое, и именно поэтому — опасное. Я поняла, что плачу — не сильно, просто ресницы намокли.

— Сойер, — произнесла я, просто его имя, которое показалось мне сладким на вкус. Он подошел ближе, так близко, что запах дождя в его волосах и дыма на его коже прочно засел у меня в голове.

— Пейдж, — сказал он, и когда он положил руку мне на щеку, ничего волшебного не произошло. Всё просто казалось правильным.

— Я влюбился в тебя.

Он не бросил это как гром среди ясного неба. Это было скорее похоже на инструмент, идеально вписавшийся в уже существующую картину.

— Я не знаю, когда это началось. Может быть, с нашей первой чашки кофе. Может, когда ты обвинила меня в чрезмерной опеке, а я всё равно остался. Возможно, когда ты не позволила сплетням из маленького городка повлиять на тебя.

Я одновременно рассмеялась и зарыдала. Звук, который я обычно слышала только в романах, которые, как мне казалось, мне не нравились.

— Ты с ума сошёл.

— Нет.

Он погладил мою щеку большим пальцем, словно пытаясь стереть то, чего не было.

— Наконец-то я говорю правду. Я не буду обещать тебе, что здесь больше ничего не будет скрипеть. Не буду обещать, что город не будет сплетничать. Но я обещаю, что останусь, если ты захочешь. С шурупами. С домашним хлебом. Со всем.

Я положила руку на его, почувствовала его тепло, его труд. Я почувствовала, что могу быть дома с ним, даже если мир за окном выглядел как строительная площадка.

— Я тоже в тебя влюбилась, — сказала я. Это была новая и одновременно знакомая фраза.

— И, возможно... в этот дом тоже.

Сойер выдохнул, как будто ждал этого весь вечер.

— Тогда ни у кого из нас больше нет оправданий.

Его улыбка была маленькой, кривой, но такой теплой, что у меня подкосились колени.

Я позволила своему взгляду блуждать вокруг Эмброуз. По половицам, на которых все еще виднелись следы чужих шагов. По занавескам, которые едва шевелились, хотя ветер не дул. Сквозь мой дом.

17 Пока духи не разлучат нас

Утро пахло сырой древесиной и искоркой храбрости, которая осталась после ночи отваги. Огонь в камине угас, превратившись в тлеющие угли. Надувной матрас в гостиной обиженно вздохнул, когда я встала. Я босиком прошла по полу, держа чашку кофе обеими руками, словно это было обещание. Снаружи тучи снова нависли над миром, словно серое покрывало. В доме было тихо. Никакого шепота. Никаких протестов. Как будто сам Эмброуз не мог поверить, что вчера мы просто решили внимательно за ним следить, вместо того чтобы верить рассказам о привидениях в нем.

Незадолго до одиннадцати я услышал звук шин на подъездной дорожке. Никакого героического торможения, никакого шоу.

Он вошёл без стука, что больше походило на рутину, чем на вторжение: фланелевая рубашка поверх серой, волосы собраны на затылке, ящик с инструментами в правой руке, термос в левой. Капли дождя всё ещё оставались на его бороде, словно буря решила не отпускать его совсем.

— Доброе утро, Пейдж.

Он поставил ящик с инструментами на пол, и половицы приняли его вес, как что-то знакомое.

— Готова изгнать духов?

— О, конечно. Я даже набрала святой воды. Тебе нужно только узнать, как будет енот на латыни.

— Procyon lotor.

Конечно, он знал. Я моргнула и наклонила голову. Было ли хоть что-то, чего он не умеет?

Я подвинула ему чашку святой воды — кофе, достаточно крепкого, чтобы воскресить мертвых. Он сделал глоток, как ни в чём не бывало, и кивнул