Друг семьи - Дин Кунц

Она уловила любопытство в собственном голосе и тут же сказала:

— Не слушай меня. Должно быть, в девяти других жизнях я была кошкой, и во мне до сих пор течёт кошачья кровь. Твоё прошлое принадлежит тебе, и у меня нет на него никакого права. Нам это объяснили самым искренним образом, и я отношусь к этому серьёзно. Пять миллионов без работы. Ты ведь понимаешь?

— Прекрасно, — ответила я. — Да и вообще мне не хочется заново всё это переживать. Говорят, прошлое никогда по-настоящему не уходит, но я собираюсь доказать, что это не так. Меня интересует только то, что будет дальше, а не то, что было тогда. Я просто не могу поверить в своё счастье, Хармони. Ты веришь, что всем управляет Бог и Он всё обращает к лучшему? Я — да. Но при этом кажется, будто так много зависит от слепой удачи. От того, что Лоретта и Франклин оказались именно там и именно в ту ночь, где были, и что у них нашлись и средства, и желание сделать для меня то, что они сделали. Мистер Эйнштейн говорит, что Бог не играет в кости со вселенной, и уж он-то, наверное, знает, что говорит.

Пока она вешала в моей ванной свежие полотенца, а я смотрела на неё из открытого дверного проёма, Хармони сказала:

— У Бога всё под контролем, но Он должен допускать удачу, потому что у людей есть свобода воли. Люди и создают нам удачу, Алида, нашу хорошую и плохую удачу, тем, что делают и как поворачивают нашу жизнь в ту или иную сторону. Одни и те же люди обрушили на меня худшую неудачу, какая только бывает, и в то же время именно удача спасла мне жизнь. Всё это было до нелепости безумно — трагедия и комедия, сплетённые вместе. Всё это было столь же смехотворно, как один из тех кинематографических гэгов, где какой-нибудь тип застревает ногой в ведре и топочет, как дурак, — уморительно до слёз, — а потом падает с лестницы и ломает себе шею.

— Расскажи. Расскажи мне всё.

Истории были тем, что сохраняло мне рассудок, учило жить, выживать, надеяться. История Хармони казалась мне такой, которую мне необходимо услышать. Я не принадлежала к числу людей, с которыми приключаются истории. Моя жизнь протекала в затворе, в замкнутости, если не в прямом заточении. Истории всегда существовали для чтения. Теперь же они существовали ещё и для того, чтобы собирать их у других, чтобы я могла потом о них писать.

— Пожалуйста, расскажи, Хармони.

— Наверное, не стоит.

— Меня нельзя расспрашивать о моём прошлом, — сказала я, — но мне-то можно расспрашивать о твоём. Никто не говорил, что нельзя. Так расскажи мне, Хармони. Пожалуйста. Я не лишусь работы, и ты тоже.

— И что же это у тебя за работа? — спросила она.

— Ну, если уж она у меня есть, то разве что действовать тебе на нервы.

Она рассмеялась. Я сказала:

— Если только это не больно вспоминать. Я не хочу тебя расстраивать.

— Тогда это было больно. Сокрушительно больно. Но дело было в 1919 году, много лет назад. Боль почти уходит, когда у тебя за плечами достаточно лет, чтобы вдоволь поразмышлять над нелепостью случившегося.

Пока она протирала зеркало над туалетным столиком и раковину под ним, она перенесла меня своим рассказом в Бостон, где жила в 1919 году.

Хармони было двадцать. Она была талантливой пианисткой и играла для покупателей в лучшем универмаге города.

— А ещё за год до сухого закона я исполняла более живую музыку в ночном клубе. В те времена не так уж много женщин решились бы на подобное, но во мне жила мечтательность, которую некоторые называли бесовщиной. Я рассчитывала устроиться в один из танцевальных оркестров, которые добивались успеха по мере того, как джаз становился всё популярнее.

15 января 1919 года, в среду, Хармони праздновала своё двадцатилетие: взяла выходной в универмаге, чтобы подольше пообедать с родителями в ресторане делового квартала Бостона. Чуть позже полудня в компании «Пьюрити Дистиллинг» взорвался железный резервуар высотой в пятьдесят футов. Людей поблизости убило осколками, но это была лишь первая волна смерти и разрушения. Хармони инстинктивно бросилась бежать, однако её мать и отец остановились и обернулись назад.

— Когда я поняла, что их рядом нет, — сказала она, прервав уборку и уставившись в зеркало туалетного столика, — я остановилась, повернулась и закричала им, чтобы бежали. Взрывом убило водителя развозного фургона «Пьюрити», и тот Ford, оставшись без управления, нёсся по улице; он пронёсся мимо моих родителей, но сворачивал в мою сторону. Дальше за грузовиком, выше по улице, происходило что-то странное, но я не могла осмыслить то, что видела, — а грузовик был моей первой заботой. Я уже миновала пожарную часть, когда обернулась, и тут юркнула в служебный проход между двумя следующими зданиями. Грузовик промчался мимо и во что-то врезался, так что дальше бежать мне уже не требовалось, но паника не отпускала меня из-за лошадей, из-за кричащих лошадей.

Она умолкла. Хотя взгляд её по-прежнему был устремлён в зеркало, я подозревала, что собственного отражения она не видит.

— Лошади кричали. Тогда по улицам ещё ездили конные повозки, — сказала она. — Не так уж много: большей частью они принадлежали тем предприятиям, которые не желали тратиться на моторизацию. Это ужасный звук — ужас беспомощных животных. Я решила, что их напугал взрыв, только взрыв, — и всё же не вернулась. Должно быть, где-то очень глубоко я уже начала понимать, что означает то странное, что я увидела выше по улице, что именно надвигается. На трёхэтажном доме справа от меня была пожарная лестница, зигзагом уходившая вверх, и я в панике полезла по ней до самого верха.

Рассказ Хармони о потопе был краток, но ярок. Из разорвавшегося резервуара хлынуло два миллиона галлонов патоки. Говорили, что приливная волна была не менее пятнадцати футов высотой и обладала мощью товарного поезда. Несколько зданий захлестнуло этим валом. Несколько пожарных оказались в ловушке и были погребены в липкой жиже. Двадцать один человек погиб, сорок получили тяжёлые увечья.

— Моих мать и отца сбило с ног, понесло вниз по улице и швырнуло в здание пожарной части. Они погибли. Кричащие лошади, кричащие люди — и сквозь всё это сладкий запах патоки, такой