Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

сиденье со Сполдингом? Эти мысли озадачивают его; он сам не понимает, зачем они вертятся у него в голове. Мелкие, ребяческие, — но почему-то игнорировать их он не может. Это напоминает ему начало их отношений, когда Сполдинг и Брук были парой, а он — лишним колесом, неловким другом, который едет за компанию. Тогда он чувствовал неловкость, но это было много лет назад, они ещё были подростками. Теперь он чувствует что-то иное. Чем дольше он думает об этом, сосредотачивается на этом и наблюдает, как они разговаривают и взаимодействуют, — эти двое, которых он знает дольше всех, — его жена и его старейший друг, — глупые мысли отступают, уступая место более безобидным. Нет, его тревожат не семантика и не запутанная история, которую они разделяют, и не сознание того, что до того, как Брук стала его женой, она была подругой Сполдинга. Всё это давно им известно и знакомо, всё это росло и менялось вместе с ними — как людьми, как друзьями, как троицей — на протяжении многих лет. Истинный источник его раздражения — разговор, который он подслушал перед отъездом. Он знает: они желали добра, — но заговорщический тон их беседы не отпускает его, грызёт изнутри даже сейчас, спустя час или больше.

Наконец клубок мыслей в его голове складывается во что-то различимое, и он снова вспоминает, как лежал без сна — дверь в спальне была приоткрыта — и слушал их разговор на кухне.

— Как он?

— Примерно так же. Бывают хорошие дни, бывают плохие.

— И его врач не против того, что мы уезжаем на какое-то время?

— Пока Марк сам готов к этой идее, она считает, что это может быть очень полезно для него.

— Ну, он явно прошёл долгий путь. По крайней мере, он дома.

— Да, просто...

— Скажи мне.

— Иногда кажется, что это другой человек. У него несвязные мысли наяву, и он слышит странные вещи во сне.

— Что именно?

— Животные и духи — вселенная — общаются с ним через сны или — я не знаю — я ничего в этом не понимаю. Как будто его ощущения обострились или усилились. Он, кажется, стал гораздо восприимчивее ко всему вокруг.

— Значит, мы говорим о бреде или о каком-то виде избегания?

— Не знаю. Даже врачи не уверены. Но Марк в это верит.

— Может, это всё, что имеет значение.

— Та ночь изменила его, Сполдинг. Она изменила нас обоих.

— Как иначе? Вы прошли через ад. Это требует времени.

— Но при всём желании вырваться — у Марка не получается. Мне удалось, а ему нет.

— Тебе? Правда? Ты уверена?

— Я могу нормально функционировать.

— Он тоже. Может, не так хорошо, как ты, пока ещё нет, но посмотри, как далеко вы оба уже продвинулись. Уверен, это время вдали сделает всё ещё лучше.

— Как мило с твоей стороны — сделать всё это.

— Да ладно, мы семья.

— Слишком уж близкородственная, не правда ли?

— Приятно видеть, что ты не потеряла чувство юмора.

— В некоторые дни это всё, что у меня есть.

— Всё будет хорошо, Брук. Я знаю. Вот увидишь. Немного тишины и покоя пойдут вам обоим на пользу. Иногда полезно немного сбежать.

— Не могу передать, как мы это ценим. Ты хороший друг.

— Не совсем.

— Не говори так.

— Марк за эти годы был мне куда лучшим другом, чем я ему. Как и ты. Мне это не нравится в себе, но это правда. Может, я чувствую вину. Может, поэтому и предложил эту маленькую поездку — чтобы чувствовать себя лучше.

— Это может быть одной из причин, но мы оба знаем, что не единственной, так что уже не кори себя.

— Хороший совет. Тебе самой стоит ему следовать.

— Я стараюсь изо всех сил.

— Марк тоже. Просто ему нужно время. Он крепкий парень, всегда был — ты знаешь это не хуже меня, — но он и чувствительный. Иногда чересчур — это делает его уязвимым. Он таким был с детства.

— Мы все не можем помочь тому, кто мы есть, наверное.

— Иногда всё же приятно притворяться, что можем, не правда ли?

— Он сломлен, Сполдинг. Он надломлен.

— А разве мы нет?

— Степень — вот в чём суть.

— Но ты говорила, что врачи сказали: неврологически всё в порядке.

— У него было сильное сотрясение, но никаких признаков стойкого неврологического повреждения не обнаружили. Психиатр сказал,