Страшная ночь - Александр Науменко

Мои веки стали медленно смыкаться, и опустив голову на подушку, я и сам не заметил, как погрузился в сон. Возможно всему виной та непонятная ситуация. Кто-то заедает стресс, кто-то занимается спортом, кто-то гасит в алкоголе, а я сплю.

Я подскочил от грохота выстрела. Светящиеся часы показывали начало второго ночи. В комнатах царила темнота, так как свет и телевизор по какой-то неведомой причине оказались выключенными. Кто-то дико завопил, а следом раздался ещё один хлопок. Оглядевшись, я не увидел, а скорее почувствовал, что рядом со мною некто лежит. Протянув руку, уткнулся во что-то липкое, мокрое. При неверном свете луны, я смог разглядеть человеческую фигуру. Это была женщина. Марина. Она лежала голая, мёртвая. От правой части лица почти ничего не осталось. Выстрел изуродовал некогда красивые черты, перемолов всё в кровавую кашу из кости, плоти и волос.

Но вдруг голова Марины дёрнулась и повернулась в мою сторону. На меня уставился единственный уцелевший глаз, поблескивая лихорадочно во мраке. Рот слегка приоткрылся, и из глубин послышался замогильный хрип. Затем из чёрных недр возник кровавый пузырь, лопнув с характерным звуком. И мои железные нервы дали сбой. Ведь не каждый день просыпаешься рядом с покойником в одной постели.

С громким воплем я скатился с кровати, запутавшись ногами в одеяле. На четвереньках пополз прочь, поскуливая от животного ужаса, продолжая слышать заунывные хрипы. Через пару метров наткнулся на что-то твёрдое. Ощупав руками, понял, что это две ноги. Кто-то висел под потолком, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Штанины оказались мокрые, с неприятным запахом мочи.

Я отпрянул в ужасе, повалившись на спину, но тут же усаживаясь. Позади раздавались хрипы, а впереди раскачивался в петле мой брат. Я ощущал себя загнанным в угол зверем. Хорошо, что ещё другого типа, убитого любовника, не было слышно и видно.

За спиной тяжело скрипнула кровать, а потом на моё плечо легла холодная ладонь Марины. Она змеёй обвила меня за шею, притягивая затылком к своей обнажённой груди, начиная шептать мне на ухо кровавыми губами какие-то слова:

Её кожа была неестественно холодной и какой-то скользкой, словно покрытой тонким слоем слизи. Я чувствовал, как её грудная клетка не вздымается при дыхании, но слова всё равно вылетают из её изуродованного рта.

— Милый, ты ведь знаешь, что я не могу без тебя… — прошелестела она.

Голос её булькал, словно горло было забито кровью.

«Господи помилуй!»

Она подняла руку. Пальцы оказались сломаны, вывернуты под неестественными углами, ногти сорваны, и провела ими по моему лицу. Ощущение было такое, будто ко мне прикоснулись сырым мясом.

— Посмотри на меня. Посмотри, что он со мной сделал.

Она приблизила свое лицо к моему. Единственный уцелевший глаз вращался в глазнице, живя своей отдельной жизнью, а пустая впадина, где раньше был второй глаз, сочилась черной жижей.

— Я… я не Рома… — выдавил я, боясь вдохнуть этот смрад.

— Какая разница? — хихикнула она, и из уголка рта выпал кусок плоти, шлепнувшись мне на ключицу. — Вы все одинаковые. Вы все хотите одного. Тепла.

Она прижалась ко мне всем телом. Я почувствовал холод каждой клеточкой кожи. Это был абсолютный, космический холод небытия.

— Ты ведь останешься с нами? — шептала она, кусая мочку моего уха.

Зубы клацнули.

— Рома скучает. Мы хотим играть. Здесь так скучно, Пашенька…

В этот момент Ромка в петле начал раскачиваться сильнее. Веревка скрипела: хррр-скрииип, хррр-скрииип. Он поднял синие, распухшие руки и захлопал в ладоши. Беззвучно. Просто сводя ладони, которые проходили друг сквозь друга. Его шея была вытянута. Неестественно длинная, позвонки выпирали, прорывая кожу.

— Ты знал, паша. Что ты мне всегда нравился?

— Я…

— Помнишь, как мы встречались тогда… Целовались в сквере у школы?

— Я… Я…

— Поцелуй меня, — попросила Марина, и её рот распахнулся, открывая черную бездну глотки, в которой что-то шевелилось. — Отдай мне своё дыхание, как тогда, много лет назад.

После чего, наклонившись, провела влажным языком по моей щеке, медленно, будто наслаждалась этим моментом.

— Подари мне поцелуй.

Ромка по-прежнему болтался в петле, глядя на нас выпученными мёртвыми глазами. А его язык, будто громадный слизняк, высунулся изо рта, слегка подрагивая. Руки безуспешно тянулись в нашу сторону.

— Давай, милый.

Её губы нашли мои, и я почувствовал вкус крови. Голова пошла кругом, а тело Марины, как мне показалось, стало немного теплее.

— Нет! Не надо! Не хочу!

— Я не хочу возвращаться обратно, — вдруг всхлипнула она, слегка отстраняясь. — Туда… Там плохо… Не так, как здесь…

Куда? — осмелился я спросить.

Её ответ утонул в поцелуе. Это было не прикосновение женщины, а прикосновение бездны. Вкус крови на моих губах сменился привкусом ржавого железа и формалина. Я хотел отстраниться, закричать, но моё тело предало меня. Оно стало ватным, чужим, словно гравитация Земли вдруг перестала действовать именно на меня.

— Иди за мной. Я покажу.

В этот миг реальность дрогнула и лопнула, как перетянутая струна. Холод. Пронизывающий, абсолютный холод, от которого не спасает одежда. Темнота комнаты, освещенная лишь луной, распалась на пиксели, скрутилась в воронку и исчезла. Меня выдернуло из собственной плоти, вывернуло наизнанку и швырнуло куда-то в сторону.

Когда зрение вернулось, я понял, что стою посреди гостиной. Но это была не та гостиная, которую я знал. Стены пульсировали, словно под обоями текли вены гигантского организма. Окна распахнуты, но за ними не было ни ночи, ни знакомого двора. Вместо этого в комнату лился ядовито-желтый, стерильный свет, не дающий теней.

Я посмотрел на свою руку. Она была полупрозрачной, мерцающей, как помехи на старой видеокассете. А рядом стояла Марина. Теперь она не была изуродованным трупом. Она выглядела так, как при жизни, красивая, сияющая, но её глаза… В них плескалась вековая тоска и ледяное спокойствие существа, которое видело то, чего не дано видеть живым.

— Смотри, — звучал её голос не в ушах, а прямо в моем мозгу.

Эхо разносилось, будто мы стояли в огромном пустом ангаре.

— Куда?

Она указала на центр комнаты. Там, словно на театральной сцене или голографической проекции, разворачивалось