Лес заблудших душ - Дин Кунц

у подножия крыльца и несколько раз зовёт её по имени. Повелительным голосом, выдавая почти столько же децибел, сколько и автомобильный гудок, он заявляет, что знает: она дома, она знает, кто он, чёрт возьми, у них есть вопрос, который надо обсудить, договорённость, к которой нужно прийти, а ему ещё необходимо вернуться в город к ужину по приглашению.

После разговора с Морганом Слайком Вида осторожно навела справки о великом Биде. Она знает, на какой машине он ездит. Помимо прочего, знает, что обычно он появляется в мрачной компании двух мускулистых громил по имени Хейнс и Руди, которых некоторые местные называют Джейн и Джуди, хотя никогда не делают этого при них. На этот раз Бид, похоже, приехал один, и это как будто подтверждает его утверждение, будто он явился не покончить с ней, а вести переговоры. Несмотря на крикливость своего наряда, он, как говорят, управляет своей империей из-за многослойных завес отрицания и непричастности — с благоразумием, подобающим крёстному отцу горной преступности. Но ходят слухи, что в минуты невыносимого раздражения он спускает с цепи своего мистера Хайда и превращается в чудовище.

Когда наконец Вида выходит на крыльцо, на ней просторный серый свитшот и джинсы, заправленные в ковбойские сапоги, — разительный контраст с Бидом в его наряде.

— Чего ты хочешь?

— Мира, — говорит он.

— Тогда зачем ты начал войну?

Брови у него, кажется, подскакивают чуть ли не к самой линии волос.

— Терренс Бошварк и его компания начали войну, забросали нас, простых деревенских людей, мегатоннами денег. Тут не защитишься. Я просто решил урвать свою долю, а не стать жертвой на поле боя.

— И ради этой доли ты готов на всё.

— Ну, кое-что я бы всё-таки делать не стал. Я не так жаден, как другие, которых я мог бы назвать. А теперь: мы можем стоять тут и хрипнуть, перекрикиваясь с разных высот, а можем — если ты проявишь немного кеттлтонской любезности, пригласишь меня в кресло-качалку и посидишь со мной ровно столько, чтобы меня выслушать, — избавить всех от множества бед.

— Меня не купить.

— А я никого и не хочу покупать. Я пришёл объяснить и убедить.

— А если я не поддаюсь убеждению?

— От меня тебе бояться нечего. Пугать тебя до чёртиков должна корпорация стоимостью в четыреста миллиардов долларов, которой по-прежнему правит её самовлюблённый идеалист-основатель, а формулировка миссии у неё такая благородная и поэтическая, что от неё плачут даже бессердечные управляющие хедж-фондов. Такая структура, которой управляет человек вроде Терренса Бошварка, может стереть в пыль тысячу Вид — и ей ничего за это не будет. Я вестник, а не палач. Если ты выслушаешь то, что я пришёл сказать, и если у тебя достанет ума, ты примешь то, что я предлагаю, и будешь жить здесь дальше, как твой дядя жил после того, как оставил позади свою войну.

Учитывая, с каким гудением клаксона явился Белден Бид и как он вырядился — будто уверен, что на дворе рассвет новой эпохи диско, — Виде трудно поверить, что он всего лишь благонамеренный посланец или переговорщик. И всё же её расследование смерти Хосе Ночелобо едва началось; узнать ей предстоит ещё многое, и не исключено, что даже от такого лживого человека, как Бид, она услышит нечто полезное и правдивое.

Она приглашает его на крыльцо и указывает на кресло, в котором обычно сидит сама. На этот раз ей выгоднее расположиться справа от него, а не слева.

Повесив федору на навершие одного из стоек кресла, поддерживающих верхнюю перекладину спинки, он садится, положив на колени конверт размером девять на двенадцать дюймов. Выпускает сначала одну манжету своей рубашки радужной расцветки, потом другую, выставляя из-под рукавов пиджака по дюйму ткани. Поправляет воротник и обеими руками приглаживает пшеничного цвета волосы.

Он красивый мужчина, с глазами голубыми, как яйца малиновки, и ясными, будто только что вышел из Эдема в этот сломанный мир, где ещё не успел увидеть зла. Лицо у него открытое, гладкое, но рот мягок и обещает порочность.

Бид говорит:

— Терренс Бошварк не идеалист. Он из тех мессианских уродов, что входят в учебники истории по самым дурным причинам. Понимаешь?

— Нет ничего опаснее человека без смирения, — отвечает Вида, — человека, который видит себя спасителем, но лишён милосердия и сострадания, лишён любых божественных качеств, не говоря уже о самой божественности.

— Значит, ты понимаешь, что с тобой будет, если попытаешься ему помешать.

— Может, мне всё равно, что он сделал.

— О нет, тебе не всё равно. Ты из тех, кто не может не переживать.

— Это он велел тебе подговорить тех мальчишек швырять в Хосе бутылки с водой?

— Ты должна понять моё положение.

— То есть ты был добровольным сообщником?

— Я не человек принципов, но я выживальщик. Бошварк наводнил этот округ частными сыщиками. Он знает всех ключевых игроков, кто что сделал, за какие рычаги можно дёрнуть, чтобы управлять каждым из нас. У этого человека тысяча способов, не прибегая к насилию, — крупные финансовые инструменты, политические связи, — убедить или уничтожить тех, кто ходит прямо. А когда дело касается остальных из нас, у него в кармане генеральный прокурор штата, а ещё несколько важных фигур в Министерстве юстиции в Вашингтоне. Стоит ему сказать: «Взять его», — и мне конец. К счастью, он предпочитает пользоваться мной, а у меня нет выбора, кроме как позволить собой пользоваться.

— Значит, это ты подослал тех пятерых мальчишек.

— Замысел был в том, чтобы унизить Ночелобо, а не убить его.

— Унизить? И тебе кажется, в этом есть смысл?

— Никто не мог знать, что он так неудачно упадёт с тех ступеней, что сломает себе шею.

— Он не ломал шею, — говорит она.

— Почитай вскрытие.

— Герберт Лагаре подделал причину смерти.

Бид смотрит на неё с весьма правдоподобным подобием изумления.

— Старина Херб Лагаре? Херб из Торговой палаты, с библейского кружка, из United Way?

С неподвижным взглядом, приоткрытым ртом — будто и впрямь ничего не понимает, — с унизанными кольцами руками, расслабленно лежащими на большом конверте, он являет собой убедительную картину недоверия.

— Ты правда ничего не знаешь про пневматическую винтовку? — спрашивает она.

— Пневматическую винтовку? Какую ещё винтовку?

Обман не способен изменить цвет глаз обманщика. Однако, как дядя сказал ей двенадцать лет назад, видит