Нечто пробудилось - Дженна Блэк

Я ненавижу его.

Я ненавижу себя.

Ненавижу нас обоих.

И сейчас, вероятно, слишком чертовски поздно что-либо с этим делать. Не то чтобы на острове была аптека.

Когда он начинает двигаться во мне снова, я отпускаю каждую унцию напряжения в своем теле и просто, блять, плыву по течению.

Я уже полна им во всех смыслах. Сейчас это уже ничего не изменит.

Мы проводим остаток дня, трахаясь на каждой поверхности дома, будто мы оба приняли какое-то зелье, стимулирующее деторождение, и все, что я могу — надеяться как в аду, что я действительно могу доверять ему позаботиться обо мне.

16

На САМОМ ДЕЛЕ я ПРОСТО ЗАБЫЛ, ЧТО ТАМ БЫЛИ МЕРТВЫЕ ТЕЛА

ЭЗРА

Огонь — единственный свет в комнате, его мерцание пляшет на лице Круз, пока она лежит рядом со мной.

Ее голова покоится на моем плече, дыхание мягкое и ровное у моей шеи. На мгновение я позволяю себе поверить, что это нормально — что мы просто два человека, ищущих утешение друг в друге.

Но это не так.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — спрашивает она, голос тихий и неуверенный. Она спрашивала меня об этом уже много раз. — После того, как нашел буквально мертвые тела, выброшенные на остров, как ты не сходишь с ума?

Я не отвечаю сразу. Что я должен сказать?

Что я видел и хуже?

Что я делал и хуже?

Что я не спокоен — я просто лучше умею это скрывать?

Что на несколько часов я буквально просто забыл, что нужно разбираться с трупами, потому что ее киска была слишком хороша? И что теперь, хотя мне очень нужно этим заняться, на улице слишком темно, чтобы я видел, что, блять, делаю?

Мой большой палец медленно водит круги по ее боку, приземляя себя в ее тепле.

— Привыкаешь, — говорю я, мой голос слишком тих. — Или учишься притворяться.

Она двигается, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза ищут, обвиняют.

— Притворяться, что ты в порядке с… мертвыми телами на берегу? Наркотиками? Какой бы ни была эта жизнь?

Моя челюсть сжимается.

Она не понимает.

Откуда ей?

— Думаешь, я в порядке с этим? — огрызаюсь я, затем заставляю голос смягчиться. — У меня нет роскоши сходить с ума, Круз. Не когда на кону так много.

Не тогда, когда теперь, скорее всего, могу потерять тебя.

Ее взгляд не дрожит, но губы слегка приоткрываются, будто она хочет возразить, но не может подобрать слов.

Я ненавижу, как легко она видит меня насквозь. У нее всегда была эта способность — пробираться под мою броню, находить трещины, которые, как я думал, достаточно хорошо спрятал. С кем угодно другим я бы закрылся, отступил. И много раз мне приходилось так делать, чтобы обезопасить ее.

Но с ней я чувствую притяжение — сила, которая тянет меня на дно с той самой секунды, как мы встретились. Она заставляет меня обнажать мои самые глубокие тайны, самые сокровенные мысли и каждое сырое чувство, которое я похоронил, позволяя им подниматься на поверхность, пока они не переполняют меня, разложенные перед ней, чтобы она могла взять, удержать или уничтожить их по своему желанию.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить.

— Тот чип, который тебя так интересует — это видео. Файл, который Ассамблея хранит на каждого своего члена. Доказательство самого худшего, что мы совершили. Страховка, чтобы никто никогда не смог уйти.

Выражение ее лица меняется — шок смешивается с чем-то похожим на ужас. Ее губы дрожат, прежде чем она произносит:

— Что там на тебя? — спрашивает она, голос едва слышен, наверное, потому что она на самом деле не хочет знать ответ.

Я уж точно не хочу его давать.

Мне хочется соврать.

Боже, как же хочется соврать.

Но я должен ей правду. Если есть что-то, чего у нее никогда не было от меня полностью, так это честности.

У нее была каждая другая гребаная часть меня, не то чтобы она это знала.

— Они сняли, как я убиваю человека, — говорю я ровно.

У нее перехватывает дыхание. Звук разрывает комнату.

— Что?

Она знает, что я убивал людей. Черт, несколько ночей назад я убил человека в нескольких дюймах от того места, где она сидела.

Неужели ее так шокирует тот факт, что где-то есть доказательство этого?

— Мне было семнадцать.

Мой взгляд прикован к огню, я не хочу встречаться с ней глазами. Это то, чем я никогда не хотел с ней делиться, детали, от которых я хотел бы продолжать ее защищать.

— Это было частью моего продолжающегося «посвящения». Они сказали, что это необходимо, что это доказывает лояльность. Но дело было не в лояльности. Дело было в контроле. Они сняли это, чтобы держать меня под каблуком.

Ее молчание режет сильнее любого обвинения.

Но затем, медленно, ее рука тянется к моей. Ее пальцы переплетаются с моими — теплые, мягкие, удерживая меня в этом моменте. Прикосновение слишком сильно, и все же недостаточно.

— Это был не кто-то, кого я знал, — продолжаю я, голос теперь холоднее. — Просто какой-то парень. Незнакомец. Никто. Они дали мне пистолет, велели сделать это, а потом сняли все на камеру.

Это обычная практика в кругах, в которых меня заставили вращаться, — история стара как мир. Зачем чинить то, что работает? Все действует.

Но она бы этого не знала.

Большинство вещей, которые считались нормальными в моей семье, заставили бы обычного человека, нахер, потерять рассудок.

Ее рука сжимает мою крепче, ее тепло пробивает лед в моей груди.

— Эзра... — выдыхает она, голос — хрупкая нить.

Я выдыхаю, и дыхание выходит дрожащим.

— Тот чип — это ключ к их уничтожению. Если он попадет в нужные руки, у него есть потенциал разрушить все. Их секреты, их рычаги давления — все рухнет. И тогда, может быть, я смогу уйти.

С тобой, не говорю я.

Ее глаза ищут мое лицо, широкие и неуверенные, будто она пытается собрать осколки того, кто я есть.

— Где он сейчас? — спрашивает она, голос мягкий, но устойчивый.

Призрак улыбки трогает мои губы.

— Ровно там, где и должен быть.

С определенными частями данных, полностью стертыми из существования.

Но я не хочу давать ей надежду. Пока нет.

В комнате тихо, только потрескивание огня, но мое признание тяжело висит между нами.

Ее взгляд задерживается на мне, будто она пытается запомнить каждую линию моего лица.