Петербургская аптекарша. Тайна мертвой княгини - Андрей Любимов

Вашего и её круга. Он говорил уже не о сословии. О положении внутри узла.

Елизавета резко закрыла книгу и шагнула к двери.

— Где Мария Игнатьевна сейчас?

— В оранжерее. Она всегда уходит туда, когда хочет подумать без свидетелей.

— Отлично.

— Сударыня, — сказал Астахов, — если вы пойдёте к ней сейчас без князя, это опасно.

Она обернулась.

— А если я не пойду сейчас, к вечеру она уже сожжёт полдома бумагами.

В оранжерее было душно, влажно и тихо до неправдоподобия. После зимнего дома с его холодными коридорами этот стеклянный угол выглядел почти непристойно живым: листья пальм, лимонные деревца в кадках, влажная земля, белые камелии у дальней стены. Мария Игнатьевна стояла у высокого окна спиной ко входу и будто бы смотрела на снег за стеклом.

Не обернулась. Видимо, услышала шаги и не удивилась.

— Я знала, что придёте не слуги, — сказала она.

— Почему?

— Слуги никогда не входят так прямо.

Елизавета остановилась в нескольких шагах.

— Это вы убили княгиню.

Мария Игнатьевна чуть склонила голову.

— Начинаете без реверансов. Значит, нашли что-то серьёзнее писем.

— Нашла достаточно.

— И решили, что этого хватит против меня?

Она обернулась.

Теперь без плача, без траурной игры, без родственного достоинства. Лицо её стало не красивее и не страшнее. Просто честнее. В нём не было ярости, только усталый, выработанный годами контроль.

— Княгиня умерла потому, что нашла схему, — сказала Елизавета. — Смерти, подмены наследников, купленные заключения, аптечные записи. Всё это шло через вас.

Мария Игнатьевна смотрела внимательно. Почти с интересом.

— Через меня? Какая лестная преувеличенность.

— Не льстите себе. Вы не придумали саму гниль. Вы просто поняли, как удобно ею управлять.

Вот тогда в её глазах впервые мелькнуло настоящее чувство. Не страх. Уважение, смешанное с досадой.

— Да, — сказала Мария Игнатьевна. — Вот поэтому вы и опасны. Прежняя Лиза была жадна. Вы — догадливы.

— Прежнюю Лизу вы тоже убили?

— Я приказала, чтобы она не дошла до сестры. Но, как видите, судьба иногда любит дурные шутки.

Елизавета шагнула ближе.

— Зачем всё это?

Мария Игнатьевна чуть развела руками, словно вопрос показался ей наивным.

— Чтобы мир оставался управляемым. Чтобы незаконные дети не взрывали фамилии. Чтобы слабые не отдавали состояния случайным людям. Чтобы мужчины, которые считают себя хозяевами дома, просыпались уже в доме, где всё давно решено без них. Иногда ради денег. Иногда ради спокойствия. Иногда ради того, чтобы одна правильная подпись стоила дороже десятка жизней.

— Вы называете это спокойствием?

— Я называю это порядком.

— Порядком, построенным на яде и подмене младенцев?

— Не будьте театральны. Далеко не все дети выживали бы в тех домах, куда были рождены. А не все жёны заслуживали долгой жизни рядом с мужьями, которые уже сделали выбор.

Елизавета почувствовала, как в ней поднимается не страх, а холодный, чистый гнев. Такой, от которого голос становится тише, а не громче.

— Вы чудовище.

Мария Игнатьевна усмехнулась.

— Нет. Я женщина, которая слишком рано поняла, что мужчины называют чудовищем любой ум, который отказался быть украшением.

— Не прикрывайтесь умом. Вы просто убивали тех, кто мешал.

— А вы? — мягко спросила Мария Игнатьевна. — Вы ведь даже не та, за кого вас принимают.

Елизавета замерла.

Мария Игнатьевна сделала ещё один шаг. Совсем маленький. Но этого хватило.

— Вы ходите, говорите, думаете иначе, — сказала она почти ласково. — Я сначала решила, что ледяная вода отбила Лизе память. Потом — что страх очистил её от жадности. Но нет. Вы смотрите на вещи как человек, который никогда не жил среди нас. И всё же слишком хорошо понимаете смерть. Кто вы такая, сударыня?

За стеклом оранжереи шёл снег. Белый, тихий, равнодушный. Елизавета слышала собственное сердце слишком отчётливо.

— Достаточно та, кто вас остановит, — сказала она.

Мария Игнатьевна улыбнулась — не губами, а глазами.

— Вот видите. Даже отвечаете не как Лиза Воронцова.

И в эту секунду Елизавета поняла главное: организатор не просто вычислил её как угрозу. Он уже знает, что она чужая в этом теле. Не мистику, не истину до конца — но достаточно, чтобы считать её чем-то, что не укладывается в старую схему и потому должно быть уничтожено быстрее всех остальных.

Глава 12

Тайна мертвой княгини

После разговора в оранжерее Елизавета не сразу вернулась к Алексею.

Несколько минут она стояла в пустом коридоре между двумя высокими окнами, глядя, как снег медленно ложится на чёрные прутья ограды. В доме было тихо, но это уже не была тишина скорби. Скорее — та настороженная пауза, которая наступает перед тем, как рухнет долго удерживаемая ложь.

Мария Игнатьевна не отрицала. Не оправдывалась. Не умоляла. В этом было что-то особенно отвратительное: она говорила о смертях так, как другой человек говорит о счётах, обременительных родственниках или о перестановке мебели. Не потому, что наслаждалась жестокостью. А потому, что много лет подряд объясняла её себе необходимостью, а потом и вовсе перестала нуждаться в объяснениях.

Елизавета закрыла глаза лишь на одно мгновение.

Теперь ей нужно было не понять, а доказать. Не внутренне, а так, чтобы уже никто в этом доме, в полиции, в городе не смог развернуть истину обратно и снова назвать её слухом, истерикой или семейным недоразумением.

Когда она вошла в комнату Алексея, он уже не спал.

Бледный, с упрямо сжатым ртом, он сидел на постели, опираясь на подушки, и именно этим видом так живо напомнил ей первые часы их знакомства, что на миг захотелось рассмеяться от бессилия. Даже раненый, он умудрялся выглядеть человеком, который намерен не болеть, а спорить с обстоятельствами до победы.

— Я бы сказала, что вам нельзя вставать, — произнесла Елизавета, закрывая за собой дверь. — Но, вижу, вы решили не дожидаться моей вежливости.

— Я решил, что вы вернётесь с лицом, которое не оставляет места приятным новостям.

— И были правы.

Он внимательно посмотрел на неё.

— Значит, нашли.

Она положила чёрную книгу на стол у кровати.

Даже в этом жесте было нечто почти окончательное. Не улика. Не тетрадь. Не клочок бумаги. Целая система, собранная в переплёте, который пережил слишком много чужих смертей.

Алексей медленно положил ладонь на обложку, будто проверяя её вес.

— Это она?

— Да.

Он не раскрыл книгу сразу. Сначала посмотрел на Елизавету так, как смотрят на человека, от чьего ответа зависит не только дело, но и воздух в комнате.

— Говорите.

Она говорила долго. Без лишних подробностей, но ничего не скрывая: про тайник, про записи, про старую схему, про медицинские заключения, про подмены наследников,