Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

Я моргаю, глядя на него, и говорю:

– Не стоит, правда. Прошу.

Он фыркает и качает головой.

– Как скажешь, мужик. В любом случае спасибо за помощь.

Я разворачиваюсь и почти добираюсь до своей машины, но вдруг оборачиваюсь и говорю парамедику, который тем временем собирается забраться в карету скорой помощи:

– Знаешь…

Он смотрит на меня и приподнимает брови. Его лицо – суровое, нетерпеливое.

– Знаешь, лучше и правда скажи, как она, – говорю я. – Надеюсь, с ней все будет хорошо.

Его лицо немного смягчается.

– Да, мужик, – отвечает он. – Конечно, без проблем.

Мы стоим там мгновение, а потом я сажусь в свою «тойоту» и уезжаю. Кровь девушки осталась у меня на руке, она пачкает руль, но я берегу этот дар случая до самого дома.

В тот вечер в морг она так и не попала. Ближе к концу моей смены тот фельдшер стучится в мою дверь, и я открываю ее – уже зная, что он хочет мне сказать.

– Эй, – говорит он, выглядя неловко. Ему не нравится со мной разговаривать, я ему почти наверняка неприятен – и это хорошо. Я не хочу производить на людей какое-либо впечатление, но уж лучше пусть оно будет плохим, а не хорошим. По крайней мере, так никто не станет со мной искать встреч, навязываться в друзья.

– Жива? – спрашиваю я, не сомневаясь в том, что услышу.

– Да, – говорит парень. – Пришлось срочно отправить ее на операцию, и врачи сказали, что ей предстоит долгое восстановление, но с ней все будет в порядке.

– Это просто отличные новости, приятель, – говорю я, полагая, что как-то так нормальный человек и среагировал бы на моем месте.

– Знаешь, она бы не выжила, если б тебя там не было. Готов об заклад биться.

– Ну… хорошо, что я там был.

– Не то слово. Тебя как звать? Доктора хотят рассказать ей, кто ее спас, когда она очнется.

Я весь внутри съеживаюсь.

– Да брось, – говорю я. – Не надо ей ничего говорить. Я не какой-то там герой.

Парень бросает на меня странный взгляд, который я не могу понять, и говорит:

– Как скажешь, как скажешь. Хозяин-барин. Скажу, что ее спас Человек-паук, ну или еще чего придумаю…

– Да, пойдет. Только не называй ей моего имени.

– Я даже не знаю, как тебя зовут, братан. Расслабься.

– Я не хочу, чтобы она знала, кто я. Мне лишнее признание ни к чему.

– Я тебя понял, бро. Все в порядке. Слушай, мне пора идти. Еще раз спасибо от ее имени.

– Не за что.

Он корчит очередную странную мину, бормочет: «Приятной смены» – и уходит. Я закрываю дверь и запираю ее на защелку, снова сажусь – и смотрю на мониторы.

34

Я перестал нормально спать.

Кажется, прошло четыре дня с тех пор, как я по-настоящему спал. У меня бывают порой периоды, когда разум отключается и погружается во тьму, в то время как тело продолжает худо-бедно функционировать. На самом деле это довольно приятное состояние. Близкое к какой-то сверхпродуктивной коме, ну или, может статься, к самой смерти.

Может быть, именно так я буду чувствовать себя, когда придет настоящая смерть.

Я пью «Ред Булл» и выпиваю в среднем три чашки кофе за ночь, просто чтобы сохранять бдительность и способность двигаться. Меня тошнит от кофе, и я до одури ненавижу сраные энергетики. Но они – всего-навсего средство для достижения неизбежной цели, которая еще не скоро вырисуется впереди.

Я не уверен, как долго длится эта бессонница. Ближе к концу я начинаю видеть дерьмо, которого в действительности нет, и не видеть дерьмо, которое совершенно точно реальное. Не стоит в таком состоянии водить, но я сажусь-таки за руль; по крайней мере, мне кажется, что сажусь. Я добираюсь до дома, таращусь в телевизор, смотря (но, конечно же, не смотря) рекламные ролики и ток-шоу, а потом снова возвращаюсь в больницу – вот только я не помню, как именно добираюсь туда-обратно.

Я перестал ходить на занятия. Мой средний балл достаточно хорош, чтобы не слишком от прогулов пострадать, да и в любом случае я не из тех студентов, что привлекают внимание. Однако семестр еще только начинается, и я не могу позволить себе пропустить слишком много.

Я, по крайней мере, был достаточно сознателен, чтобы избегать Хелен. Я не видел ее с тех пор, как она рассказала мне о беременности. Именно тогда я перестал спать, так что не могу точно сказать, сколько времени прошло. С той ночи я запираю дверь в каморку охранника, и когда она стучит – просто слежу за ней через мониторы. Какое-то время она, конечно, стоит и ждет, но потом, удрученно опустив плечи, уходит (куда ж деваться), и тогда я расслабляюсь.

Не знаю, как смотреть ей в глаза. Она беременна моим гребаным ребенком. Моим. Каким-то гребаным существом, взращенным из моей спермы. В течение нескольких дней я серьезно подумываю о том, чтобы уволиться с работы, но мертвые девушки в морге каждый раз меня от этого отговаривают. Может, я и будущий отец, но у меня все еще есть личные приоритеты.

Однажды вечером она оставляет мне записку на стикере, прикрепленном к двери офиса. В ней – всего три слова: «Зря ты так». Ее почерк – аккуратный и строгий. Я комкаю записку и засовываю ее в карман. Возвращаюсь домой (опять-таки не осознавая как). Укладываюсь на матрас – и начинаю раскладывать пасьянс в голове. Люди, которые давно умерли, с какого-то перепугу материализуются у меня в комнате и болтают о вещах, которые я не запоминаю – и уж точно не могу вспомнить о них потом, когда эти непрошеные призраки уходят. Иногда, бывает, они собираются целыми группами и галдят одновременно, и это ужасно отвлекает – пасьянс у меня в голове все никак не складывается. Все карты отправляются в сброс.

Какое-то время спустя, когда за окном уже темно, я вспоминаю, что следующие три ночи у меня – выходные, и решаю, что нужно-таки поспать. Нельзя продолжать пренебрегать своим законным отдыхом. Мой разум разъедает сам себя (а разум, как мы все знаем благодаря группе Ministry, на вкус ужасен), и все-таки нужно поспать… поспать хоть немного… не посплю – просто сойду с ума.

Как я уже говорил, я человек непьющий. Я ненавижу вкус спиртного и все те ощущения, что оно оставляет по себе. Но мне нужно поспать, и, как известно, люди от выпивки порой вырубаются, и, черт возьми,