Здравствуйте, я ваша ведьма Агнета. Книга 13 - Евгения Владимировна Потапова

— Всё так... глупо, — прошептала она. — Всё из-за какой-то зависти...

— Всякая чертовщина из-за глупости да обид и происходит, — вздохнула Матрёна. — Так что, милая? Будем рвать договора, изгонять нечисть из рода или пусть дальше портят твою кровь, вредят тебе и твоим детям, а потом будут вредить их детям?

Ответ Алёны был простым и ясным.

— Будем убирать, — кивнула она.

Матрёна погасила свечу резким движением руки. Тени исчезли, в комнате снова стало светло и уютно.

Она внимательно посмотрела на Алёну, её глаза стали похожи на два тёмных омута, в которых плескалась вся многовековая мудрость её рода.

— Верно говоришь, милая. Не откупаться, не просить — разорвать. Начисто. Чтобы и пепла не осталось. Договора, — сказала она, глядя куда-то сквозь Алёну, — они как цепи. Одним концом — в прошлое, другим — в будущее. И самый крепкий узел — вот здесь, в настоящем. В тебе. Нельзя просто выплатить такой долг. Его можно только аннулировать. Объявить недействительным. Но для этого... — Матрёна прищурилась, — нужно не просто желание. Нужна воля. Воля всей твоей крови. И прошлой, и будущей. Готова ли ты быть тем мостом, тем голосом, что скажет «нет» за всех них?

Алёна испуганно закивала.

— Нужно выжечь дотла эту заразу, — продолжила Матрёна свою речь. — Но знай: когда мы начнём, они все придут. И те, кто брал, и те, кто давал. Им не понравится, когда их вечный банкет закончится.

Она посмотрела на Алёну прямо.

— Это будет больно. Страшно. И очень опасно. Ты точно готова? Не для себя — для всех. Для тех, кто был до тебя, и для тех, кто будет после.

В её словах не было запугивания — только суровая правда. Правда выбора, который нельзя переложить на другого.

Я первый раз видела такой Матрёну — решительной и суровой.

Глава 28–29

Начнем с малого

Сидели за столом немного придавленные от увиденного и пили чай.

— Ну, чего девки притихли? — задорно спросила Матрёна.

Она открыла форточку и устроилась около неё со своей неизменной трубкой.

— Вы уж простите меня, но я чуток курну. Хоть и вредно это для организма и воняет не очень вкусно, но кто его знает, сколько дней мне осталось, — подмигнула она нам.

Спичка чиркнула, вспыхнул огонёк, и сладковато-горький дымок пополз по комнате, смешиваясь с запахом трав и снега из окна.

— А сколько вам лет? — тихо спросила Алёна, с любопытством разглядывая старческое, испещрённое морщинами лицо.

Матрёна усмехнулась, выпуская колечко дыма.

— Столько не живут, — усмехнулась Матрена. — Больше 90 лет, я ещё Сталина видела, да и Великая Отечественная мимо меня не прошла. Так что старая я, можно сказать, что древняя. Помню времена, когда по этим степям не машины ездили, а кони скакали. А уж какой только нечисти я не видела, словами не передать. Какие на моем пути только люди не попадались, некоторые порой были хуже самой страшной нечисти.

Она затянулась ещё раз, и её глаза, мудрые и уставшие, уставились куда-то в прошлое, за снежную пелену за окном.

— Много чего помню. И хорошего, и лихого. Вот и до ваших бед дожила. Значит, так надо. Значит, ещё не время мне на кровати остывать.

Она вдруг повернулась к Алёне, и взгляд её снова стал острым, живым.

— Так что не робей, внучка. Справимся. А там… — она махнула рукой, — а там видно будет. Жизнь-то она, знаешь, как моя трубка — пока тлеет, надо курить. А потухла — так и Бог с ней.

И с этими словами она снова затянулась, а мы сидели и слушали, как трещит и воет в форточке зимний ветер, уносящий дым и наши тревоги в бескрайнюю, заснеженную степь.

— Ну, все девки, чайку выпили, перекурили. Дальше будем воевать или по домам разойдёмся?

— А сегодня что-то еще можно сделать? — спросила Алёна.

— Можно, — кивнула Матрена. — Начнём с самого малого, а потом и до самого сложного доберёмся. Прямо, как в математике — начинать нужно с самых лёгких примеров, а потом переходить к сложным. К тому же если брать тяжёлые договора с сущностями и прочими, то сразу вместе с ними повылазит вся эта мелкашка, мешаться будут.

— А разве крупные не полезут, если мы начнём мелких убирать? — спросила Алёна.

— Неа, они только рады будут, больше ресурсов для них высвободится. Ну, что девки, погнали? — улыбнулась Матрена.

Алёна медленно кивнула, не отрывая взгляда от бабушки.

— Я готова. Сделаю что нужно.

Матрёна изучающе смотрела на неё ещё мгновение, затем её лицо смягчилось едва заметной улыбкой.

— Значит, начинаем. — Она повернулась к столу и начала раскладывать принесённые из сундука предметы. — Нечисть эта глубоко въелась в корни твоего рода. Выковыривать будем с молитвой да с болью. Как занозу.

Она взяла пучок полыни и подожгла его от свечи. Горьковатый дымок заполнил комнату.

— Первым делом — очищение. Огонь выжигает ложь. — Матрёна провела дымящей полынью вокруг Алёны. — Дыши глубже. Пусть эта горечь пройдёт через тебя всю.

Алёна закашлялась, но не отстранилась. Глаза её слезились от дыма, но она следовала указаниям.

Потом Матрёна взяла связку кореньев и разломила её пополам с сухим треском.

— Земля принимает боль. Всё, что накоплено — всю обиду, всю зависть — отдадим земле. — Она протянула Алёне половину корней. — Сожми в руках. Представь, как всё тёмное уходит в них.

Алёна сжала корни в ладонях так сильно, что костяшки побелели. Лицо её исказилось от напряжения, будто она и правда вытягивала из себя что-то тяжёлое и тёмное.

Я наблюдала, затаив дыхание. Воздух в комнате снова сгустился, но теперь в нём чувствовалась не зловещая тяжесть, а напряжённая работа — невидимая битва, которая разворачивалась прямо передо мной.

Матрёна не торопилась. Каждое движение её было выверенным, осознанным. Кажется, в этот момент она была не просто старухой-знахаркой — она была проводником, мостом между мирами, и делала свою работу с пугающей, безжалостной точностью.

И глядя на это, я понимала — мы действительно сделаем всё, как нужно.

Матрёна положила руку на плечо Алёны. Та вздрогнула, разжала пальцы. Корни упали на стол почерневшими, будто обугленными.

— Вот видишь, — тихо сказала старуха. — Сколько гадости в тебе сидело. А ведь это только начало.

Она собрала почерневшие корни в ладони, поднесла к губам и прошептала над ними что-то на старом наречии, которого я не поняла. Потом резко дунула — и они рассыпались в мелкий чёрный пепел, но остались лежать в ладони.