Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

Теперь это средство не принесло облегчения, а лишь опять напомнило мне о сладком, тоненьком голосочке, каким Мэйлин подпевала моим музицированиям в лазарете.

Нет, такое лекарство не поможет. Нужно настоящее.

Дело в дозировке. Я принял всего несколько капель. Конечно же, этого недостаточно.

Не обращая внимания на дрожь в руках, я плеснул в воду еще лауданума. Да, я просто принял слишком маленькую дозу. Нужно больше. Чем сильнее боль, тем мощнее должно быть лекарство, чтобы ее прогнать. Чтобы прогнать весь мир.

Я снова ощутил во рту горький вкус, снова зажмурился, отсекая образ Мэйлин, воспоминания о ее гибели, о сгоревших людях, о теле Корбина – обо всем этом. Осталось чуть-чуть подождать, пока лекарство подействует. И вот вторая доза опиума принесла с собой волну забвения, которая смыла страх и самобичевание, оставив лишь спокойствие и умиротворение.

Слава богу. Наконец-то мой разум унялся и призраки мертвых испарились. Больше никто не смотрел на меня осуждающе, не тыкал носом в ошибки.

Ничто больше не имело значения. Ничто больше не царапало мой ум настойчивыми пальцами, взывая к вниманию, заставляя душу вновь пройтись по углям, как бывало всякий раз, когда безразличный мир отнимал у меня то, что я любил.

Ничто не имело значения. Меня как будто не стало.

Кстати, Райт – тот обгоревший безумец с брошенной джонки – говорил примерно так же: «Тебя на самом деле не было».

Очень странно. Конечно же, я был там, в Гонконге, когда Райта освобождали из-под стражи.

Впрочем, эта мысль ушла так же быстро, как и возникла, сметенная волной опиумного угара.

Сумасшедший день. Подумав об этом, я вновь будто бы ощутил рукоять шпаги и как она слегка вдавилась мне в пальцы, когда Райт прижал ладонь к острию, и лезвие, пронзив ее, вышло с другой стороны.

«Она никогда не была мной», – сказал пират. Не «моей», не «частью меня», а именно «мной».

Я уставился на собственную ладонь. Можно ли назвать этот кусок мяса, обтянутый кожей, мной? И если его лишиться, пострадает ли моя душа? Изменится ли? Стану ли я мыслить иначе? Превращусь ли в кого-то другого? Ведь если ответ – «нет»… то рука – это не я, верно?

Я вспомнил о Джеке и его отрезанных пальцах, которые два дня назад выбросил в окровавленное ведро. Не я ли тогда убеждал себя, что эти пальцы юноше больше не принадлежат, что они лишь глина, которую нужно отсечь, – чтобы отстраниться и хладнокровно выполнить жестокую работу?

Или, вот, красноватый песок, усыпающий пол. Кровь Корбина. Тело унесли, но она ведь была внутри. Следует ли из этого, что часть его по-прежнему здесь? Или передо мной лишь жидкость, утратившая всякое значение, растворившаяся в пустоте?

Наконец, Хиггс – Безмозглый Хиггс с его ушибленной головой. «Если повреждение мозга вызывает такие перемены, – сказал Джек, – то каков он на самом деле?»

Я снова взглянул на свою ладонь. Пальцы лениво колебались, словно водоросли в реке. Правда ли это все я? Можно ли отпилить кисть, как я поступил с Джеком, выбросить ее в море и остаться тем же человеком?

Всего лишь кожа, кости, мясо и кровь. Деталь от машины. То же самое можно сказать и про руку, и про ногу, и про уши, нос, глаза – про любую часть тела, разве нет? Где же граница между лишним мясом и Эдвардом Пирсом? В каком уголке этой несовершенной оболочки ютится душа?

Эксперимент – вот единственно верный путь. Именно так люди науки находят ответы.

Я взял в руки скальпель и поднес к лампе. На бритвенно-остром лезвии заиграли блики. Такое без труда вспорет мясо до кости. А для самого тяжелого есть пила.

Да и что, собственно, такого? Рука – ведь это не я? Я столько трупов разрезал, пока учился в Лондоне на врача. В чем разница между ними и мной? Лишь в наличии «искры», которую никто так и не смог обнаружить – которой, скорее всего, и не существует.

Но ничего, я все узнаю. Я найду, где заканчивается бездушное мясо и начинается человек.

Я прижал лезвие к руке, чувствуя, как поддается кожа. Надави чуть сильнее – лопнет, а я получу свои ответы. Да, будет больно, но что такое боль? Всего лишь нервная реакция – по сути, рефлекс. Дергающиеся сами по себе мышцы тоже не имеют ко мне никакого отношения.

Сглотнув, чтобы настроиться, я уже было нажал на скальпель, когда дверь лазарета со скрипом отворилась.

Я вздрогнул и выпрямился. На пороге стоял командор Хьюз. Он сразу же понял, что застал меня за чем-то.

– Простите, доктор, я без стука…

– Ничего страшного, – сказал я, торопливо откладывая скальпель в сторону.

Командор настороженно проследил за моим движением.

– Чем вы занимались?

– Ничем, – ответил я. – Ничем. А что случилось?

– Еще одно убийство.

22

На этот раз пришлось спускаться в самый мрак и тесноту трюма, куда редко кто ходил. Зато теперь там было полно света, а также матросов и офицеров, осматривавших место преступления. Один убит и один ранен – вот все, что я смог узнать по пути.

Убитым оказался Мак-Дугал – вечно бранящийся, ворчливый, суровый Мак-Дугал, рыскающий по палубам в поисках нарушителей дисциплины. Что ж, больше ему по кораблю не бродить.

Он лежал на спине в дрожащем свете ламп, неестественно изогнувшись. В трюме было тесно, и матросы, столпившиеся вокруг трупа, чуть посторонились, позволяя мне протиснуться.

Почти что каждый держал в руке лампу или свечу, и свет проникал в самые темные уголки. Видел бы это Мак-Дугал, его бы перекосило: столько открытого огня, да еще посреди трюма! Как если бы мы все зажгли факелы и дружно закурили по сигаре.

Впрочем, мертвым не до забот и не до обид. Я взял лампу у стоявшего рядом матроса и присел возле тела, чтобы осмотреть раны.

Смерть наступила от удара тяжелым предметом. Ни колотых, ни резаных ран, только раскроенный череп и разбитое лицо.

Глаза Мак-Дугала были открыты, и, чтобы в них не смотреть, я опустил ему веки. Удар был такой силы, что пробил череп насквозь. Ярко-рыжие волосы и борода каптенармуса обагрились пропитавшей их кровью.

А еще он выглядел как-то иначе. Дело не в выпученных глазах или кровавой корке – кости лица были переломаны, что вкупе с отеком мягких тканей исказило физиономию убитого до неузнаваемости.

Я вглядывался в изуродованные черты и не мог узнать каптенармуса. Да и он ли