Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

С убийством Корбина вроде как разобрались, но вопросов все равно было больше, чем ответов. Я сидел один в притихшем и опустевшем лазарете. Мне не хватало Хиггса, готового сбежать или устроить еще какую-нибудь глупость; и Джека, расспрашивающего меня о тайнах мироздания; и даже Корбина, как бы я ни ругал его за расхлябанность.

Цзя-ин тоже не хватало. Ее упекли в карцер, невзирая на мои заверения, что к убийству она не причастна.

Глядя в пустой угол, я поймал себя на мысли, что думаю о ней. Может, это от давящей тишины, а может, от сумбурного момента близости, который мы испытали накануне ночью, когда я принял Цзя-ин за жену. Да, это был морок расстроенного сознания, оказавшегося под воздействием наркотика, в который подмешали какой-то галлюциноген, однако со смерти Эвелин я ничего подобного не испытывал. Когда так долго живешь в пустыне и наконец припадаешь губами к холодному и чистому роднику… полагаю, вполне естественно желать большего.

Или, возможно, я просто додумываю лишнее. Когда наваждение спало и я понял, что сжимаю в объятьях вовсе не супругу, Цзя-ин тоже выглядела весьма растерянной и смущенной. Кого представляла себе она, прижимаясь ко мне?

Не имеет значения. Я же ее совсем не знал. Совсем. Мы виделись лишь пару дней, почти не разговаривали. Я мог полагаться только на чутье, но учитывая, как легко я поддался на соблазн снова покурить опиума, доверять своему чутью мне определенно было нельзя.

Груз опиума, изъятый у пиратов, содержал некий галлюциноген. В нем-то все и дело. Эпизод с Цзя-ин, призрак отца, безумие сгоревших пиратов на джонке… наркотическое воздействие было единственным разумным объяснением.

А что же Хиггс? Очевидно, последствия удара головой усугубились от увеличенной дозы лауданума, которую ему дал Корбин.

Была в этом какая-то горькая ирония: несчастный доктор раздавал опиум как леденцы, за что и поплатился. Возможно, Хиггс, проткнув его, даже спас не одну жизнь. Беспечные назначения Корбина наверняка в конце концов привели бы к передозировкам.

Сев за стол, я взял в руку почти пустой флакон. Господи, как же болела голова. Болело все. Целый день я боролся с недомоганием, а тут еще и жуткая встреча с сожженными пиратами, и убийство помощника – неудивительно, что я так утомился.

Хотелось просто расслабиться. Всего ненадолго ощутить себя не так, будто голову зажали в тиски. Отогнать навязчивые образы: горящий безумным огоньком глаз Райта, разглядывающего пронзенную руку; безжизненный взгляд Корбина, которого я не далее как час назад отчитал за халатность; испуганное лицо Цзя-ин, которую уводят в карцер; искалеченная кисть Джека; воспоминания о жене, сыне и Мэйлин, давно погребенные, но теперь ожившие, – все это. Все это.

А решение вот оно, у меня в руке. Лекарство, которое точно даст мне то, чего я так желаю. Те, кто не испытывает боли, очень скоро судят мучающихся за их крики и слезы. Тем, кто сыт, очень легко смеяться над голодающими, которые дерутся за каждую крошку. Я ощущал себя как утопающий на последнем издыхании: еще чуть-чуть, и начну глотать воду, – а избавление от всех бед было прямо передо мной.

Я бы рад сказать, что мне хватило выдержки в ту минуту, что я вспомнил, как тяжело было избавиться от зависимости, и потому не свернул вновь на дорожку, которая привела меня на долгие месяцы в опиумный притон. Однако боль, усталость и растерянность возобладали, а лекарство оказалось под рукой.

Совершенно не задумываясь, я добавил несколько капель лауданума в воду и немедленно выпил. Меня влекло под откос, и я не мог остановиться.

Знакомая горечь на языке – и уже в следующий миг боли не стало. Голова прошла, суставы не ломило. Меня больше не тревожили ни сгоревшие люди, ни гибель Корбина, ни участь Цзя-ин. Лица родных испарились вместе с раскаянием за то, что я снова поддался пагубной страсти. Все будто тряпкой смахнуло.

Я наконец-то смог вздохнуть глубоко и спокойно. Закрыл глаза, отгораживаясь от мирской суеты. Просто расслабился.

Какое-то время я так и сидел, смежив веки, позволяя опиумной неге окутать разум. Мои мысли, бесформенные и невесомые, блуждали в дымке, не в силах меня потревожить.

А потом все вдруг переменилось. Я больше не был один у себя в лазарете, не парил в безмятежном опиумном тумане. Прошлое вернулось, чтобы мучить меня.

За спиной послышался голос – тоненький, женский и страшно, до ужаса знакомый. И говорил он по-кантонски:

– Шу-шу.

Господи, нет. Только не это, Господи.

– Шу-шу!

«Шу-шу» – так меня звала Мэйлин. Дядя.

– Мне больно дышать, – молил голос.

Нет, нет, только не это. Только не это…

– Дядя, мне больно дышать.

Отчаянно не хотелось оборачиваться и смотреть, ведь я знал, что́ именно там увижу. Однако выбора не было. Голос сам по себе не умолкнет, и, возможно, взглянуть в лицо своим демонам лучше, чем игнорировать их.

Как же я ошибался.

Она была передо мной – такая же, какой я нашел ее в тот ужасно жаркий гонконгский день. Стройное, хрупкое тело, болтающееся в петле, неуклюже запрокинутая голова. Распахнутые, выпученные глаза. Всклокоченные волосы, разметавшиеся по серому лицу. Приоткрытый рот, из которого свешивается язык.

В углу пустого лазарета – моя убитая дочь, Мэйлин. Когда-то прекрасная, счастливая и полная жизни, теперь – бледный изуродованный труп, способный, однако, разборчиво говорить несмотря на сжимающую горло петлю и вывалившийся язык.

– Дядя, помоги, – сказала она, глядя на меня остекленевшими глазами. – Прошу тебя, помоги.

– Я… я не могу, – сказал я. – Не могу…

– Помоги мне. Почему ты меня не спасешь?

– Я пытался, – хрипло прошептал я; слова царапали глотку. – Изо всех сил пытался. Их было слишком много, они уволокли тебя. Я хотел тебя спасти. Я бы все сделал, я бы жизнь отдал, чтобы спасти тебя.

– Вот я здесь, дядя.

– Нет, – сказал я. – Нет. Ты не можешь быть здесь.

– Могу. И буду. На острове, дядя. Прошу, доберись до острова. Я буду там, я буду тебя ждать, только поспеши. Мне больно дышать, я задыхаюсь. Прошу, дядя, поспеши.

– Нет! – закричал я, вскакивая, сотрясаемый рыданиями, а когда опять поднял взгляд, Мэйлин уже не было. И все же мой разум отказывался ее отпускать; он снова и снова рисовал мне изломанный силуэт и бледное лицо, снова и снова говорил ее голосом.

Дрожащими руками я достал скрипку и попробовал играть. Раньше, когда тишина и груз прошлого начинали со страшной силой давить на рассудок, музыка нередко заглушала их и на