До края Степи - Мари Пяткина

Сперва заговорила о том, как важно и нужно для копи то, что делает Адам, насколько лучше отбывать наказание на общественных работах по сравнению с той же тюрьмой, где кормят просроченной тлятиной да старые копи заставляют раскапывать — грязь, пыль, химическая вонь, нечеловеческое отношение охраны! Как, в сущности, повезло Адаму Тлегоняеву, что он нормис с хорошим экстерьером, и что можно сделать его жизнь ещё лучше.. Вот тогда он и напрягся, хоть виду не подал.

— Что надо делать? — просто спросил.

Оказалось, есть молодые женщины, красивые женщины из местных, ну ладно, хорошо, не всегда красивые, но всегда женщины. Богатые копчанки, готовые оплачивать хорошими деньгами зачатье естественным путём, понимает ли Адам? Адам понимал. А соглашается ли он на то, чтобы иногда, не слишком часто, к нему пришла хорошая и ласковая местная женщина, чистая, без ЗПП, но с магнитным голдером, к примеру? Голдер на дороге не валяется. Более того, не исключены приятные подарки в знак признательности, и это всё останется ему. За какой-то несчастный год заключения, принимая всего лишь по две-три симпатичных, милых женщин в день, он легко заработает на собственный залог, и ещё останется. Прекрасная пропозиция, отличный шанс для арестанта Тлегоняева из разорённой нищей шахты! Не считая того, что кто-то может и влюбиться, захочет оставить его себе, в смысле, заключить брак, тогда Адам получит вид на жительство, а его дети — гражданство… Понимает ли он?

Она ещё лила свой яд в его уши, но Адам уже не слушал — впал в то мерзкое состояние, за которым следует рукоприкладство и чёрте что ещё. Удержаться смог и принял максимально ровную, но при этом расслабленную позу.

— Вы в какого бога веруете, Татьяна Павловна? — спросил он, стараясь дышать так глубоко и медленно, как учила его ня для подавления гнева.

— Я агностик, а что такое? — опешила та.

— Без понятия, кто такой агностик и кому поклоняется, людским богам, Краю Степи или Змее-Праматери, но вознесите благодарственные мольбы за то, что родились женщиной.

— Отчего же?

— Трёхглазый Боб сказал когда-то, что бить женщину — зашквар. Это эвфемизм слова «нельзя», понимаете? Таким образом, ваши первичные половые признаки только что спасли вас от увечий.

— Два заряда! — скучным голосом произнесла начальница в ответ на его тираду.

Сразу два робопса впились в тело Адама хвостами, его выгнуло дугой и так тряхнуло, что чуть сердце не стало.

Как по волшебству прекратились их дружеские чаепития и шашечные турниры, начальница просто перестала приходить — а зачем, если рыба сорвалась? В этот день он людей невзлюбил не меньше, чем ненавидел мутантов, убивших его родителей. Урезали паёк: пропал салат и фрукты, зато впервые появилась дешёвая тлятина не первой свежести. Забрали журналы, «на ремонт» закрыли спортзал, и Адам затосковал. С запозданием пришла мысль, что теперь он такое же казённое имущество, как и роботы. Впрочем, по прежнему ел что давали, раз в день сдавал материал и принимал оздоровительный массаж. Заговаривать с роботами больше не пытался. Толку в них? Тупые железяки со своими программами: охрана, приготовление пищи, оказание помощи или тот же массаж. Иногда даже не смотрел в их сторону — чего он там не видел, всё опротивело. И неведомый секс, казавшийся прежде манящим, чудесным и сладостным, стал мниться новым инструментом пытки. Иногда даже сердился сам на себя — ну продавать его решили, так что же? Взял и согласился бы, подумаешь, принц сраный выискался, но сделать ничего не мог — заколдобило.

В этот день массаж был особенно скверен, словно массажист сломался и забыл, как правильно тереть спину и мышцы разминать. Слишком больно давил, слишком много причинял дискомфорта, Адам уже едва терпел. И вдруг услышал до боли знакомое:

— Алгоритм поиска хозяина выполнен. Здравствуй, сладенький!

Часть ІІІ

Глава 21

Родственник

Сперва вернулись звуки: раздражённый стрёкот верблюдов и цоконье погонщиков, вслед за ними прорезался запах дыма, и лишь потом явилась боль, а вместе с ней и память: ринг, бой, проигрыш. Где она? Где мальчик?

Не открывая глаз, Рахель слушала, что происходит вокруг, да осторожно кончик языка высовывала через самую узкую щёлочку, стараясь медленно и поверхностно дышать. Впрочем, глубоко вдохнуть не получалось, она лежала избитая, как наказанный шкодливый ребёнок. Только родители никогда её не увечили — любили.

Он был здесь — пахло гормональным взрослым репти, так же сильно, как от отца когда-то. Людьми тянуло тоже, точнее, немытым хумусом. Снаружи храпели и стрекотали верблюды, перекликались многочисленные голоса, остро воняло дымом и смачно, сытно — жареным диким мясом. Болело всё тело, будто по ней паровой каток проехался. Особенно рука, хвост и рёбра.

— Вс-стань, — сказал он на древнем наречии, Ра даже вздрогнула — на мгновенье показалось, что отец зовёт, она давно забыла, как звучит старая чистая речь. — Я вижу, ты не с-спишь. Язык.

Рахель поднялась и села, стараясь не тревожить зафиксированную пластиковым гипсом руку. Открыла глаза. Оглядела увешанный коврами шатёр в стиле кочевников, с жаровней посредине, с дырой-дымоходом в куполе. Свою короткую нижнюю юбку, в которой выходила на ринг. Тугую повязку на рёбрах. Подскочила людская женщина в золотом ошейнике, обдала острым запахом пота, подмостила под спину подушку, даже улыбнулась — полная, пышная. Вторая, горбатая, поставила перед нею широкое золотое блюдо с кровавыми кусками характерного вида. С такого же золота, такой же пищей её кормили в детстве на Праздники Спасения. Ра прекрасно помнила этот вкус, но больше не хотела его знать, стыдилась прежнего высокомерия и дикости. Слишком привыкла к жизни в Степи с её копями и развитыми шахтами. Хумоед — равно дикарь, мутант, ублюдок вне закона. Полно иной добычи, только поищи — та же дикая тлятина да козы.

В шатре было жарко натоплено, удушливо тянуло торфом и верблюжьим помётом. Горел он с резкой вонью, однако — не хуже смолы. Им разбойники, в основном, и обогревали свои переносные жилища.

— Ешь, — велел Горын, присаживаясь напротив.

— Я не голодна, — отказалась Рахель, не сводя настороженного взгляда со своего мучителя.

Разбойник помолчал. Его грива спокойно лежала на могучих покатых плечах, значит, не сердился. Оба пристально, не моргая рассматривали друг друга, да синхронно пробовали воздух