Ведьмина застава. 13 жутких историй - Антология

* * *

Институт исследований сна, 13 августа.

Резник сам не мог поверить, что не спит уже третий день. Такое с ним случалось всего раз в жизни – в армии, во время серии бесконечных дежурств. Тогда он был полон сил и энергии, однако на третьи сутки уже клевал носом и даже засыпал, кажется, с открытыми глазами.

Сейчас спать хотелось постоянно. Хотя бы смежить веки ненадолго – пускай на пять секунд. Но дежурный санитар, похоже, сам не смыкал глаз и, стоило Резнику даже прищуриться, тут же вбегал в помещение и принимался его тормошить.

Утром 13-го числа из его палаты выволокли койку. Матрас, поначалу казавшийся Резнику пыточным устройством, он провожал едва ли не со слезами. Глаза слипались несмотря на яркий свет в палате и раздававшиеся время от времени из ниоткуда громкие звуки: в уши бил то свист электрички, то клаксон автомобиля, а то и младенческий плач. Или пронзительный человеческий крик.

«Как тот вопль из-за двери», – шептал на ухо знакомый голос. Один из голосов.

Про голоса он, дурак, так и не сказал на психиатрическом освидетельствовании: они, голоса, сами ему так приказали. Мол, ни слова про нас. А так бы, глядишь, и сошел за психа… И лежал бы сейчас в дурдоме, а не мучился неведомо где, сидя в углу палаты под ярким светом потолочных ламп.

Один голос был похож на Богдашку – далекое, но ничуть не затертое воспоминание.

В конце сороковых, уже опосля войны, случился второй голодомор. Жорка тогда таких вещей не понимал: ему казалось вполне привычным постоянное недоедание, а то и чувство терзающего кишки голода, от которого пузо у ребятишек раздувалось, что у беременных. Тут же звери почуяли людскую слабость, воспряли, обнажили клыки, и спасу не было от обнаглевших волков и одичавших псов. Те, кого с голодухи сожрать не успели, с волками породнились и теперь донимали деревенских.

Кто посильнее был али с оружием, те в хатах попрятались и стреляли оттуда; детям велели не выходить из дома, а с воинской части неподалеку регулярно приезжали солдаты, занимавшиеся отстрелом диких стай. А чего малому Жорке делать да мамке его с двумя ребятишками? Дома – шаром покати, отец на войне сгинул, Жорка теперь – за старшего.

Как мог мамке помогал. По утрам вот к колодцу бегал. В тот день с ним Светка увязалась; ей недавно семь стукнуло, и она уже в августе заранее повязывала на волосы белые ленты в предвкушении школы. Говорили, там в столовой дают тонкий – едва не прозрачный – кусок черного хлеба, посыпанный сахаром. Светка шагала рядом, помахивая ведерком в руке, и донимала Жорку вопросами: тот шел уже во второй класс.

– Жор, а, Жор!

– Ну чаво тоби?

– А як в школе бачут, шо ты не на пятерку, а на двойку написал?

– Ну ты дуреха, шоль? Ты намалювати як, учителька дивится и кажет: тут погано писано, а тута и на пятерку сойдет. Зрозумила?

Он говорил так да поглядывал искоса на белые банты в волосах у девочки: на фоне грязи и безысходности они выглядели будто не от мира сего. Светка, заметив его интерес, кокетливо поправила бант и улыбнулась, показав щербатый рот.

– А коль она там брехню какую написавши?

– Ну дык над ней власть советская, коммунисты… Кто ж ей не так написати даст? Оценки по справедливости ставят, – повторил Жора чужие слова, в которые сам не очень-то верил.

Общественных колодцев на хуторе было два: один в центре, но с дрянной водицей, а второй, с водой почище, чуть в стороне и на окраине. Через рощицу на соседнее поле пройти – и, считай, на месте.

Светка и Жорка углубились в рощу, опасливо оглядываясь: не видать ли где серых теней меж кустов. Вдруг раздался неподалеку не то посвист, не то хрип. Откуда ни возьмись, из кустарника возник незнакомец. Мужик был худой как смерть, с лихорадочно горящими глазами на заострившемся от голода лице. Он в два едва заметных шага сократил расстояние до ребятишек, совершенно по-песьи вытянул голову и ухмыльнулся железной пастью: все зубы у него были заменены металлическими коронками, и лишь один настоящий торчал посередке – косой и желтый.

– Здоровеньки булы, ребятня! А я тута прикорнул малясь, вы как, не против?

– Здорово, дядько… Да вы сплячи, нам бы воды набирати трошки, – настороженно ответил Жорка, отступая на шаг и прикрывая собой Светку. Та будто вовсе и не испугалась – во все глазенки разглядывала мужика.

Чужак зевнул, потянулся всем телом, щурясь под светом летнего солнца. Сел, прислонившись к стволу дерева, вытянул худые ноги в солдатских кирзовых сапогах со здоровенными дырками в подошвах. «Пахне як от псины дохлой», – поморщившись, подумал Жорка.

– Мамкин помощник, значит? – угадал чужак и протянул мальчику широкую мозолистую руку. – Мине Богдашка звать, погоняло Зуб. Эт не тому, що зубов нема, а бо Зубов я, понял?

– Зрозумил… – Маленькая рука мальчонки утонула в лапище незнакомца. Тот пожал ее аккуратно, вновь оскалился на Светку.

– Дядько, а вы кто? – пискнула та.

– А я лесник местновый, не признали, шоль?

– Дык лесник же Олесь Палыч… Он же и староста, вон в той хате живет.

– Ну был Олесь Палыч, а таперича я! Шо, не верите, детвора? Ну-ка, гляди!

Богдан по кличке Зуб распахнул ватник, под которым, окромя затертого галифе, ничего не оказалось. На ввалившейся от худобы груди красовалась обширная татуировка; на ней виднелись ощерившие пасть волки, и елки, машущие верхушками под темным небом, и сова под звездами, набитыми синими чернилами на ключицах. Чуть выше, на плечах, были даже погоны с лампасами.

«И впрямь – лесник!» – пораженно подумал Жорка.

Увидев зачарованные лица детей, Богдашка подмигнул:

– У мине по всему телу такая красота. Хотите, еще чаво покажу?

– Та не, дядько, нам домой треба… – неуверенно сказал Жорка, оглядываясь: до дому бежать далече.

– Да ты не парься, пацан, я ж взрослый! – отмахнулся Богдашка. – Чаво туды пялишься, забоялся меня, шоль? Айда до колодца! Я вам и до дому помогу ведра донести, все не на себе таскать. Тильки вам бы тоже мне подмочь кой в чем… Гляди, у мине тама, в лесу, – он воровато оглянулся и указал пальцем за спину, где роща кончалась и начиналась глухая чаща, – у мине тама тайник есть… А в тайнике, знамо, конфеты мериканские лежат…

– Мериканские? – открыв рты от изумления, хором спросили