Я вижу тебя насквозь - Стаси и Элен Твенти

Я отвернулась, беря пластиковый стаканчик для воды и чувствуя его пронзительный взгляд на своем затылке.

— Статья. Ну конечно, — в его голосе прозвучала игривость. Он снова улыбался, когда я обернулась. — Звучит… мучительно. Академическая рутина — худший враг живого ума.

Марк подошел еще ближе, снова сокращая дистанцию, и оперся о кулер рядом со мной.

— Вам срочно нужна реабилитация, Вероника. И это, — он кивнул на стаканчик в моей руке, — вам точно не поможет. И даже это, — он указал на кофемашину, — не спасет. Это просто топливо, а вам нужно удовольствие.

Я вскинула бровь, хотя сама едва не подавилась воздухом от негодования.

— И что вы предлагаете в качестве терапии, доктор Вольский?

— Я предлагаю худший кофе в городе, — его темные глаза смеялись. — Но, возможно, в лучшей компании. Есть тут одна кофейня за углом, «Алхимия». У них отвратительный эспрессо, зато божественные фисташковые круассаны. Они как-то компенсируют друг друга.

Я была сбита с толку. Это не входило ни в один протокол.

— Я… на работе, — нашлась я.

— Не сейчас, разумеется, — он рассмеялся, делая шаг назад, возвращая мне столь необходимое пространство. — Я вижу, вам нужно еще дожить до вечера. Но, скажем, сегодня после работы? Или завтра? Я угощаю. Врачебная солидарность. Мы должны спасать друг друга от… — он сделал паузу, и его улыбка стала шире, — … скучных статей.

Он снова это сделал. Принял мою ложь и тут же показал, что видит ее насквозь, но завернул это во флирт.

— Я подумаю, — выдала я самый нейтральный ответ из всех.

— Отлично, — кивнул он, словно я уже согласилась. — Хорошего дня, Вероника. Постарайтесь не слишком увлекаться наукой сегодня ночью.

Он ушел, оставив меня одну в тихой комнате. Я посмотрела на стаканчик с водой в своей руке, а потом — на кофемашину.

Со мной остался лишь аромат его дорогого парфюма и легкая дрожь в пальцах, которая не имела ничего общего с ночным лесом.

Глава 6

Кофе

Я не знаю, почему согласилась.

Возможно, это было истощение. Возможно, любопытство. Или, что было страшнее всего, простое отчаянное желание, чтобы хоть кто-то посмотрел на меня и увидел не доктора Веронику, а просто женщину.

Мы пересеклись у выхода ровно в шесть. Марк ждал меня. На нем было легкое пальто, небрежно накинутое поверх свитера.

— А я уж думал, статьи победили, — улыбнулся он.

— Я решила, что они подождут, — сухо ответила я.

Кофейня «Алхимия» была полной противоположностью «Гелиоса». Тесная, шумная, пахнущая не лимонным воском, а жженым кофе, кардамоном и горячей выпечкой. За стойкой бариста с татуировками на руках почти кричал, принимая заказ. Стены были из грубого кирпича, свет — теплый и тусклый.

Здесь не было контроля, но была жизнь. И мне стало жутко неуютно.

— Два эспрессо и… — он посмотрел на меня вопросительно. — … И два фисташковых круассана, — закончил он, не дожидаясь ответа. А затем добавил уже мне — Поверьте.

Мы сели за крошечный столик у окна, на который я поставила сумку как барьер между нами.

— Итак, — он поставил передо мной чашку. — Пробуйте. Худший кофе в вашей жизни.

Я сделала глоток и поморщилась. Марк был прав. Кофе оказался кислым и водянистым.

— Ужасно, — констатировала я.

— Точно, — он рассмеялся, и этот смех был первым по-настоящему искренним звуком, что я от него слышала. — А теперь круассан.

Я откусила. Идеально. Хрустящий, маслянистый, с тягучей фисташковой пастой. Баланс восстановлен.

— Ладно, — признала я. — Вы разбираетесь в… компенсаторных механизмах.

— Это моя специальность, — он откинулся на стуле, его поза была открытой, расслабленной. Но внимательные глаза не отрывались от моего лица. — Как и ваша. Я читал вашу статью о работе с ПТСР у жертв насилия. Ту, что была в «Вестнике психиатрии». Вы жестко пишете. Никакой воды. Мне понравилось.

Я напряглась. Он проделал «домашнюю работу».

— Я стараюсь придерживаться фактов.

— Факты — это скучно, Вероника. А вы пишете не скучно. Вы пишете… зная. Вы хорошо понимаете механизм страха. Почти… интимно.

Запах хвои. Хруст веток. Я сжала чашку.

— Мы все его понимаем. Это наша работа.

— Нет, — он покачал головой, улыбка стала мягче, профессиональнее. — Мы изучаем его. Мы его классифицируем. А это другое. Большинство из нас боятся так же, как и наши пациенты. Мы просто прячем это за DSM-5 и протоколами. А вы, — он наклонился чуть ближе, понижая голос, — вы, кажется, не боитесь. Или боитесь так сильно, что научились с этим жить.

Я смотрела на Марка, пытаясь отыскать скрытую угрозу, но ее не было. Не было того хищного оценивания, что я почувствовала в клинике. Скорее было… понимание. Он говорил на моем языке.

— Мы говорим о методах терапии, — я вернула разговор в профессиональное русло. — Вы сторонник КПТ? Или у вас мюнхенская школа, больше в экзистенциализм?

— Я сторонник того, что работает, — легко ответил он. — Я считаю, что нельзя лечить фобию, просто рассказывая пациенту, что его страх иррационален. Это как говорить утопающему, что воды не существует. Нужно нырнуть вместе с ним.

Нырнуть вместе с ним. Я замерла. Это было близко. Слишком близко к тому, что я делала.

— Это рискованно, — сказала я. — Можно потерять объективность. Стать… соучастником.

— А можно стать спасателем, — парировал он. — Разве не в этом суть? Разве не ради этого мы работаем?

Разговор тек легко. Марк был умен, быстр, он ловил мои мысли на лету и развивал их. Он не пытался меня впечатлить, а просто поддерживал каждую мою идею. Я не заметила, как убрала сумку в сторону, как расслабила плечи. Я не чувствовала себя «доктором Вероникой». Я не чувствовала себя загнанным зверем из своих кошмаров.

Я впервые за… я не могла вспомнить, за сколько лет… чувствовала простую, человеческую симпатию.

— У вас был хороший учитель, — сказала я, сама удивляясь своей откровенности. — У вас очень точные формулировки.

— У меня были разные учителя, — уклончиво ответил он. — А у вас? Кто научил вас так… нырять?

Я улыбнулась. На этот раз искренне, вспоминая.

— У меня был ментор, еще в ординатуре. Он был… жесткий. Невероятный циник. Но он единственный, кто видел во мне не просто студентку, а… потенциал. Заставлял копать глубже, не бояться тьмы пациентов.

— Звучит как идеальный наставник, — в его голосе проскользнула странная нотка.

— Он был лучшим. И единственным, кто понимал меня. Я… я ему очень благодарна. Он всегда шутил, что его старые часы отстают, и он вечно опаздывает на встречи с самим собой.

Я отпила