Ведьмино наследство - Наталья Геннадьевна Корнилова

В голове лейтенанта что-то щелкнуло, как будто положили телефонную трубку, и послышались короткие гудки. Тряхнув головой, Загоруйко бросился к телефонному аппарату, стоявшему на телевизоре.

Он ни на секунду не усомнился в правдивости услышанной информации, поскольку был уверен, что у него самого никогда не хватило бы фантазии придумать все это. А то, что источником ее был некто, ему неизвестный, его нисколько не смущало - после всего того, что происходило с ним в этом доме, его уже ничто не могло вывести из равновесия: ни летающая по ночам Светка, ни липкие деревья, ни говорящие трупы. Он набрал номер дежурного по отделению, совершенно забыв про болтающуюся на поясе рацию, и стал ждать ответа. И тут в прихожей раздался звук открываемой двери.

В следующий момент с лейтенантом произошло то, чего он сам себе до сих пор не может объяснить: он запаниковал. Как видно, что-то неправильно сработало в его перетруженной последним разговором голове, и ему вдруг показалось, что его застигли на месте преступления, и он поступил так, как поступал в далеком детстве, когда его заставали на чужом огороде за поеданием соседской редиски, - он задал стрекача. Находясь под воздействием застарелого инстинкта, он метнулся в прихожую, перепрыгнул через труп, оттолкнул входящего в квартиру Гычу и рванул вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки, как горный козел через скалы. Ему было все равно, что о нем подумают, главное, чтобы не побили.

* * *

Аристарх Феоктистович Молибденов, а для жены просто Аристарх, сидел у себя на кухне и пил чай из стакана с медным подстаканником, вымачивая в нем кусочки разломанных сушек. Собственные зубы давно уже покинули его блеклые десны, а их место заняли искусственные протезы, пренебрежительно называемые в народе вставными челюстями. Ими-то он и пережевывал в данный момент твердые, как кости мамонта, сушки, с отвращением отхлебывая горячий чай без сахара. Последние несколько лет он безуспешно пытался приучить себя к мысли, что чай без сахара гораздо вкусней и полезней, нежели с сахаром, как утверждала его экономная во всем супруга Клавдия Ивановна, а попросту Маша. Экономить она начала не так давно, с тех пор как перестали стабильно выплачивать пенсию, и тогда же в ее умной голове зародилась эта дикая мысль, что сахар только мешает до конца прочувствовать вкус чая и никакой особой пользы не приносит, кроме очевидного вреда - сахарного диабета. Аристарх, который всю свою жизнь меньше пяти ложек на стакан не употреблял и был, однако, здоров как вол, был явно обескуражен таким заявлением, но спорить не стал, а собрал все свою волю в кулак и начал приучать себя к несладкому чаю.

Клавдия, сухопарая и еще довольно крепкая женщина, выше его ростом, казалось, вообще могла месяцами обходиться без воды и пищи, и потому ухудшение их материального положения практически никак не сказалось на ее здоровье и комплекции, чего не скажешь о самом Аристархе. Если раньше он был этаким плотно сбитым крепышом с лоснящейся от здоровья лысиной на круглой голове, то теперь превратился в самого настоящего доходягу, низенького и совершенно лысого. Единственное, что сохранилось в нем от былых времен, не потеряв свою форму, это был нос, крупный и довольно длинный, что придавало его лицу отдаленное сходство с долгоносиком. Он ничем практически не занимался, после того как ушел на пенсию из Института статистики, где проработал почти всю жизнь, и в основном сидел дома или во дворе на лавочке с соседями, когда было тепло. Он уже ни к чему не стремился, ни о чем не мечтал, кроме сытного обеда, и тихо доживал свой век, прекрасно понимая, что теперь совершенно бесполезен для общества, и обществу на него наплевать.

Зато Клавдия, не проработавшая за всю свою жизнь ни единого дня, вела себя так же, как и всегда: чего- то суетилась, куда-то бегала, устраивая свои непонятные дела, с кем-то говорила по телефону и время от времени заставляла Аристарха помогать ей собирать травы в подмосковных лесах. Он давно привык к тому, что предметы в их квартире могли иногда сами собой перемещаться, летая по комнате, а по ночам какие-то прозрачные тени бродят из угла в угол и что-то невнятно бормочут себе под нос. Поначалу его, конечно, это немного пугало, но еще в молодости, когда они только познакомились и поженились, жена предупредила его, чтобы он не совал свой длинный нос в ее личные дела, если хочет видеть ее в постели, и он настолько привык к этому, что никогда не интересовался, чем она занимается и откуда у нее появляются деньги. Он словно находился под гипнозом, и чей-то голос все время внушал ему, что в происходящем нет ничего необычного. Иногда к Клавдии приходили какие-то женщины, с такими же, как у Клавдии, темными платками на головах, они долго шептались, запершись в комнате, порой до самого утра, а наутро исчезали, когда он еще спал. С ним никто из них не здоровался, его словно не замечали вообще, как будто он был пустым местом или частью интерьера, и Аристарх никогда не обижался на это, боясь гнева своей волевой и решительной супруги. Однажды, еще на заре их совместной жизни, он попытался подслушать их ночные беседы и жестоко поплатился за это, когда Клавдия вдруг возникла у него за спиной. А ведь он был уверен, что слышит ее низкий голос из комнаты. Тогда она насквозь прожгла его злым взглядом своих черных глаз и сказала, что на ближайшие полгода пусть забудет, что у него есть жена, и спит в гостиной на диване. Надо сказать, в те далекие времена Аристарх был довольно горячим и любвеобильным парнем, и сие наказание повергло его в шок. С трудом пережив этот невольный пост, он зарекся подслушивать и подглядывать, сделав для себя вывод, что его жена - не от мира сего и ей лучше не перечить. Раз в месяц, когда наступало полнолуние, Клавдия куда-то исчезала на пару дней, говоря, будто едет погостить к родне в деревню, но он не верил, полагая, что она просто-напросто имеет на стороне любовника, а поскольку никаких доказательств у него не было, он не решался заявить об этом вслух и потребовать от нее соблюдения супружеской верности. Так они и жили, считай, порознь