Друг семьи - Дин Кунц

Я не спросила, как именно они к нему пришли и почему оно им понравилось, потому что в ту минуту меня заботило только одно: подписать бумаги прежде, чем этот миг лопнет, как пузырь, и я пойму, что всё это мне лишь приснилось.

Хотя новость о том, что усыновление будет окончательно оформлено, стала для меня неожиданностью, все остальные в «Брэме» знали об этом и хранили тайну. В честь события шеф Латтуада приготовил особый ужин. И хотя еда была достойна королей, лучше всего было то, что за длинный стол сели все, а не только семья. Хармони, Анна Мэй, Линетт, Симингтоны, мистер Райнхардт и Луиджи задержались допоздна, очень допоздна, — за ужином нас было тринадцать. Но число не сулило дурной удачи, потому что Рафаэля мы считали четырнадцатым. Смеха было много, и я поняла, что иной смех тоже может довести до слёз. Я разрушила ту репутацию, что служила мне бронёй. Я больше не была самым жёстким, самым прожжённым уродцем среди всех уродцев. И всё же лучшим в этом вечере было не то, как я сперва подумала, что все в «Брэме» сели за праздничный ужин вместе со мной. Лучшим было то, что им хотелось это сделать.

Глава двадцать восьмая

Остаток декабря пролетел так, словно все четыре недели слились в одну. В парадном вестибюле, в гостиной, в столовой и в библиотеке поставили и нарядили рождественские ёлки. Камины украсили гирляндами из вечнозелёных ветвей, которые меняли по мере того, как они высыхали и теряли цвет. Четырнадцатого к ужину пришли мистер Стэн Лорел с женой Лоис и мистер Оливер Харди с женой Миртл. В своих короткометражках Лорел был смешнее Харди, но за столом, по крайней мере в тот вечер, смешнее оказался Харди. Их жёны были забавнее обоих мужей — что сделало вечер прелестным, но, возможно, именно поэтому оба брака в конце концов закончились разводом.

К пятнице, девятнадцатого числа, под ёлкой в гостиной начали появляться красиво упакованные подарки, и каждое утро их становилось на несколько больше — будто ночью наведывались эльфы. Днём двадцать первого мы, дети, собрались за столом для завтрака вместе с Франклином и Лореттой, чтобы получить отчёт о состоянии наших личных трастовых фондов. Я удивилась, что фонд завели и для меня, и поразилась сумме, с которой его открыли. Я настаивала, что собственные деньги мне ни к чему. Франклин объяснил, что однажды они мне непременно понадобятся. Каждый декабрь в каждый фонд будут вноситься новые суммы. Кроме того, активы будут ежегодно расти в цене. Каждый из нас должен был решить, какую часть в этом году отдать на благотворительность. Мы называли благотворительную организацию, а от нас ожидали щедрости — но не безрассудства.

— Суд объявляется открытым, — сказал Франклин, нахмурив брови и прищурившись. — Трое из вас, богатенькие сопляки, уже проходили через этот ритуал, а Аддиэл предстоит получить болезненный урок.

— Мне не нравится, что меня называют «богатенькой соплячкой», — возразила Гертруда. — Я требую, чтобы меня называли «богатенькой козявкой».

— А я, — сказала Изадора, — требую, чтобы меня называли «богатенькой харкотиной».

— Поддерживаю их требования, — заявил Гарри. — Для них это просто идеальные названия.

— А Гарри, — сказала Гертруда, — следует называть «вонючим богатеньким мальчиком-пердуном».

— Мы с твоим отцом, — сказала Лоретта, — непременно обсудим ваши требования сегодня ночью за незаконным напитком. Аддиэл, а ты не хочешь, чтобы тебя называли как-нибудь иначе, а не «богатенькой соплячкой»?

— Меня это вполне устраивает, ваша честь.

— Не подлизывайся, Аддиэл, — предупредила Изадора.

— Ладно. Тогда я требую, чтобы меня называли «богатеньким гнойным прыщом».

Ритуал, порядок и весь смысл этого шутовского суда заключались вот в чём: когда каждый из нас, детей, называл сумму, которую хотел пожертвовать на благотворительность, оба судьи мягко и с юмором высмеивали нас — либо за то, что из нас вырастут Скруджи, либо за то, что мы возомнили себя Рокфеллерами. Поскольку мой фонд был самым новым, моё предложение отдать десять процентов встретили одобрительно. Для остальных троих правильная доля зависела от возраста и успешности фонда: тринадцать процентов для Гарри, пятнадцать — для Гертруды и семнадцать — для Изадоры. Брат и сёстры, отлично знакомые с этим ритуалом, дружно взвыли от возмущения.

Иметь собственные деньги было чудом, а отдавать их оказалось куда веселее, чем я могла бы вообразить ещё тогда, когда у меня не было ничего.

— Нет ничего грешного в том, чтобы жить хорошо, если ты это заслужил, — сказала мне Лоретта. — Но не делиться — стыдно. Два самых опасных человеческих порока — жадность и зависть. У некоторых несчастных есть и то и другое, и именно в этом причина всех войн, большинства убийств и неисчислимых страданий.

— Возражаю, — сказал Гарри. — Ваша честь читает проповедь с судейского места.

— Отклоняется.

— Возражаю, — сказала Гертруда. — Я жадная и завистливая, и вовсе не чувствую себя несчастной.

— Отклоняется.

— Возражаю, — сказала Изадора, — на том основании, что мне скучно.

— Нам тоже, — хором сказали Лоретта и Франклин. — Суд закрыт.

За те месяцы, что я была свободна от Капитана, я многое узнала о семьях — и это подтвердило всё, что я прежде вычитала в романах. Одним из лучших открытий, сделанных мною в «Брэме», стало то, что если все в семье любят и уважают друг друга, то даже самые скучные дела могут приносить радость. Из всего, что одно поколение способно передать следующему, смех — одно из самых важных наследств.

В ту ночь мне приснился Капитан, и он сказал: Два самых опасных человеческих порока — жадность и зависть. В них причина большинства убийств. Я проснулась дрожащая и вся в поту. Примерно через час мне удалось убедить себя, что это просто сон, а не предзнаменование, и я снова погрузилась в беспокойный сон.

Оставшиеся дни того декабря пронеслись быстрее, чем могут лететь волшебные северные олени. Впервые в жизни, между моим семнадцатым и восемнадцатым днями рождения, я пережила Рождество. Оно оказалось всем, на что я смела надеяться. В среду, в сочельник, мы пошли в церковь за час до полуночи на службу при свете тысячи свечей. С четверга и до следующего вторника семья вместе играла в игры, бросала мячи Рафаэлю, пока тот не сдавался