Путь домой - Гавриэль Савит

плечах лежал снег. Она толкнула дверь и ступила через порог. В пекарне на первом этаже стонала и ворочалась во сне мать Блюмы — прямо там, где ее сморило.

Не сумев разбудить невестку, Блюмина бабушка разочарованно прищелкнула языком и, громко топая, пошла к лестнице.

Наверх, как всегда.

Наверх, мимо внучки — та дремала, не раздевшись, на неразобранной постели.

Наверх, все выше и выше.

Она устала, она была вконец измотана. Никогда в жизни она так не уставала. Единственное, чего ей хотелось, — лечь и отдохнуть.

С трудом поднявшись по лестнице, старуха обнаружила, что в ее комнате кто-то побывал. Она снова прищелкнула языком, выражая презрение уже ко всему миру.

Устало передернув плечами, она стряхнула остатки снега на пол. Согнувшись, тяжело дыша, проковыляла к окошку и задула две догоравшие на подоконнике свечи.

В полумраке стала готовиться ко сну — уж на это она имела полное право.

И тут на другом берегу реки, у переправы, зазвонил колокол.

*

Если вы после долгого путешествия добрались до Тупика и собираетесь назавтра двинуться дальше, то вы можете лишь вернуться тем же путем. Другой берег грязной речушки, поначалу топкий, переходит в настоящее непроходимое болото, а вниз по течению из-за стремнин и каменистых порогов не могут пройти ни плот, ни лодка, ни баржа. Тупик оправдывает свое название.

Что поразительно, на берегу все еще стоит покосившаяся каменная лачуга, оставшаяся от тех времен, когда тут была переправа. По давней уставной грамоте евреи Тупика имеют право жить и торговать в местечке на берегу реки, пока они держат перевозчика на переправе. Помещик, даровавший грамоту, умер сотни лет назад, а его потомки давно об этом забыли, однако жителям Тупика — как и любому еврею — было нелегко отказаться от древнего соглашения.

В те дни перевозчиком был забулдыга по имени Мотке, по слухам, никогда не мывшийся. В его обязанности входило сидеть у переправы и ждать, не раздастся ли с другого берега сигнал. Если бы вдруг зазвонил колокол, Мотке должен был залезть в привязанную на берегу лодку и, держась за цепь, тянущуюся к другому берегу, перебраться туда и вернуться с пассажиром.

Но колокол не звонил никогда. Почти невозможно было представить, что кто-то случайно окажется на том берегу, пробравшись по бездорожью, преодолев мили и мили болот.

То-то и удивительно: едва Йегуда-Лейб задумался, где бы ему приткнуться и урвать пару часов сна, как услыхал колокольный звон с дальнего берега.

*

— Мотке!

Перевозчик похрапывал, из его рта вылетали легкие клубочки пара.

— Мотке! — потряс его Йегуда-Лейб, и тот начал просыпаться.

— Хрррыхм?

Это не было слово. Йегуда-Лейб ни разу не слышал от Мотке того, что можно было бы безоговорочно счесть словом.

Тупик спал и, казалось, даже не дышал во сне, такая вокруг стояла тишь. Снег перестал, облака рассеялись, в небе засияли звезды, воздух словно застыл.

И в эту глухую тишину вторгся звон колокола.

Динь-дили-дон, динь-дили-дон, динь-дили-дон.

Мотке разинул рот.

— Коло? — спросил он. — Коло?

Йегуда-Лейб кивнул.

Мотке вскочил на ноги и бросился к лодке, оскользаясь на гладких камнях. Йегуда-Лейб слышал, как трескается тонкий лед, как лязгает тяжелая цепь, как волны ударяют в борт лодки, идущей наперерез течению. В холодном свете звезд были ясно различимы движения перевозчика: рывок вперед, потом на себя, вперед — на себя…

И только когда Мотке добрался до другого берега, Йегуда-Лейб заметил там темную фигуру.

Незнакомец не спеша ступил в лодку. Они с Мотке обменялись несколькими словами — неразборчивыми из-за шума воды. И вот уже Мотке плывет обратно.

Темная фигура приближалась, и Йегуда-Лейб забеспокоился.

Лодка ударилась о причал. Лязгнула цепь, когда Мотке приладил ее на место. Опять невнятные голоса. А потом шаги по снегу.

Чужак медленно карабкался на крутой берег. Его одежда была черной — чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз. Широкие поля сдвинутой на лоб шляпы почти скрывали лицо. Ступал темный незнакомец тяжело, медленно, устало. Он поднялся по склону и остановился в паре шагов от мальчика.

Огонь в лачуге Мотке мигал, и вспышки теплого света прорезали холодную синюю мглу. Йегуда-Лейб пытался разглядеть лицо незнакомца под полями шляпы.

— Йегуда-Лейб, — губы незнакомца дрогнули в усмешке, — рад тебя видеть.

— А-А-Авимелех?

У мальчика стучали зубы.

— Нет, — покачал головой незнакомец.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Я Вестник. Я много где бываю и со многими разговариваю.

— А кто вам сказал мое имя?

— Я никогда не повторяю того, что мне говорят.

Йегуда-Лейб прищурился.

— А вы точно не Авимелех?

Темный Вестник кивнул.

— Побереги силы, незачем задавать один вопрос дважды. Я никогда не лгу.

У Йегуды-Лейба пересохло во рту.

— Так что, ты ведь не откажешься проводить меня в местечко? — сказал незнакомец. — У меня дел не перечесть, а компанию на своем пути я встречаю нечасто.

Похоже, он не привык к отказам.

— Ладно, — кивнул Йегуда-Лейб.

Темный незнакомец улыбнулся, и они двинулись по главной дороге.

— Куда вам нужно? — спросил Йегуда-Лейб.

— Есть одно дело в Тупике, а после я отправлюсь в Жабинск. На свадьбу приглашены все — все без исключения.

— Внучка Ребе, — сказал Йегуда-Лейб.

— Да, — подтвердил незнакомец. — Все дела да дела, никаких сил уже. Я заслужил передышку, и веселая свадьба — как раз то, что мне нужно. Но вот вопрос поважнее, Йегуда-Лейб: куда ты направишься, покинув Тупик?

Йегуда-Лейб только вздохнул.

— Будь моя воля, я бы навечно остался в Тупике.

— Люди не живут вечно, — покачал головой незнакомец.

— Тогда на всю жизнь.

— Но почему именно в Тупике?

Этот вопрос Йегуда-Лейб весь вечер задавал себе сам.

— Потому что это мой дом. Я его чувствую.

— Что это значит?

Йегуда-Лейб и сам не вполне понимал, что хочет сказать.

— Тупик… Я его чувствую — как люди ходят по улице, чувствую улицы, дома, грязь, воду в реке — затылком чую. Понимаете?

Темный Вестник с минуту молча разглядывал мальчика.

— У тебя зоркий глаз, — сказал он наконец.

И они пошли дальше.

— Ты когда-нибудь видел овчарок, Йегуда-Лейб? — вновь заговорил незнакомец.

— Нет.

— Я очень люблю этих собак. Они пасут и охраняют овец, загоняют их в овчарню. И делают это очень просто — охотятся на них.

— Как это?

— Да просто охотятся. Гоняются за овцами, преследуют их, угрожающе смотрят. Но не убивают.

— Если не убивают, разве это можно назвать охотой? — изумился мальчик.

Незнакомец улыбнулся.

— Представь себе!

Йегуда-Лейб недоверчиво хмыкнул.

— Я о чем толкую: ты мог бы вступить в царскую армию.

Йегуда-Лейб пришел в ужас.

— Война — дело опасное, спору нет, — продолжал незнакомец. — Человек рискует