Друг семьи - Дин Кунц

не имеет, а у многих людей совесть так же атрофирована, как аппендикс. Массовые убийцы и воры спят столь же крепко, как и те, кто каждый день своей жизни поступал правильно. Если совесть вообще действует, то главным образом — хотя и не всегда надёжно — в тех, кто верит в какую-нибудь высшую силу и страшится суда более глубокого, чем любой суд земной.

Что до моего опекуна, капитана Фарнама, то высшей силой, какую он мог вообразить, был всемогущий доллар, за которым он и гонялся с благоговением. Он смеялся так же от души, как и любой из сидевших в зале. Когда Бадди Бимер закончил с моим участием и перешёл к собственному номеру, а я поспешила за кулисы, с Капитаном по пятам, публика разразилась аплодисментами, будто я и вправду вышла туда в поисках их одобрения и должна была быть польщена их овацией.

В гримёрке, содрогаясь всем телом и не в силах успокоиться, я натянула тёплое нижнее бельё и накинула плащ с капюшоном, а Капитан всё восторгался тем, как Бадди со мной сработал. Он уже грезил о том, что наш контракт с «Блю Муд» могут продлить на неопределённый срок и за куда большие деньги. Комик, несомненно, потребует, чтобы администрация клуба нас оставила. Со временем мы могли бы официально сцепиться с Бадди в один общий двухчастный номер и бесконечно колесить по спикизи. Капитан нашёл бы нового уродца для своего аттракциона «десять-в-одном» и передал бы повседневное управление Бруно Хискассу, зазывале, который расхваливал шоу простачкам, проходившим по ярмарочной аллее.

Я слушала его со всё большим отчаянием, потому что мне казалось: мои шансы вырваться из жизни унижения и позора стремительно тают.

Я давно мечтала, что меня спасут, хотя не сказочный принц. Моё уродство исключало будущее невесты при правителе какого-нибудь королевства. Я надеялась скорее на сострадательного врача — вроде того, кто освободил Джона Меррика, Человека-слона. Меррик страдал крайней формой нейрофиброматоза, и в 1870-х и 1880-х годах его выставляли как уродца. Его болезнь была не такой, как моя, и куда страшнее, но я перечитывала и перечитывала книгу о докторе Фредерике Тривзе, человеке, который выкупил Меррика из грязного и бесчеловечного существования, подарив ему годы безопасности, покоя и достоинства.

Своё достоинство я создавала себе сама, и немного покоя находила в книгах, служивших мне побегом, но в той жизни, что мне досталась, не было ни безопасности, ни защищённости.

Там, в гримёрке «Блю Муд», пока Капитан болтал о двухчастном номере с Бадди Бимером, я начала расставаться с последней надеждой, что в моей жизни когда-нибудь появится кто-то, подобный Фредерику Тривзу.

И тут в дверь настойчиво постучали.

Когда Капитан открыл, в комнату, словно по неотложному делу, протиснулась мимо него хорошо одетая красивая пара с властным видом. Лицо у мужчины было пунцовым, женщина казалась глубоко потрясённой.

— Кем вам приходится эта девочка? — спросил мужчина у Капитана голосом, натянутым от сдерживаемого гнева. — Она вам дочь, племянница, вообще хоть какая-то родня?

Капитан выпятил грудь и выпрямился во весь свой рост, всем своим видом и надменным выражением лица давая понять, что это вторжение оскорбляет его достоинство. Впрочем, в Капитане ничто и никогда не намекало на достоинство. Раздражение делало его только ещё более круглым, так что швы твидового пиджака едва не трещали. Его вечно бледное лицо побледнело ещё сильнее, и оттого белки глаз оказались ещё более налитыми кровью, чем виделось прежде. Капитан был не только работником спикизи, но и его завсегдатаем. Однако требование, чтобы эти двое немедленно ушли, не то вышибалы вышвырнут их силой, — требование, высказанное со всем бахвальством ярмарочного зазывалы, — ничуть их не устрашило.

— Нас никто отсюда не выгонит, — сказала женщина, пока из зала доносился приглушённый рёв смеха. — Стоило нам сунуть громилам несколько сотенных, как они сняли кастеты и удалились писать письма своим мамочкам. Кто эта девочка? С чего вы решили, что имеете право её использовать? У вас нет такого права. Ни у кого нет.

Капитан воображал себя не просто шоуменом, но ещё и актёром, равным великому Джону Бэрримору. Он так перекосил лицо выражением негодования, что, будь такой портрет намалёван на полотнище перед его шатром «десять-в-одном», под ним можно было бы написать: Самый сердитый человек на свете.

— Сударыня, её зовут Алида, и она не ребёнок. Ей семнадцать, и она моя дочь. И без всякой вашей помощи Алида обладает достаточным умом, чтобы выбрать, каким способом пробиваться в этом холодном и жестоком мире. По-вашему, это бедное дитя Господне может устроиться секретаршей? С таким видом её наймут официанткой, продавщицей косметики, няней при детях, а может, шансонеткой, чтобы распевать романтические баллады? Она выбрала быть экспонатом на изумление и в назидание публике и очень недурно этим зарабатывает.

— Судя по тому, что я увидела на сцене, — сказала женщина, — очень недурно зарабатывает она для вас, а сама живёт немногим лучше обезьянки шарманщика.

Как я вскоре узнала, это была Лоретта Фэрчайлд, и я никогда не забуду, как она выглядела в тот вечер: в элегантном струящемся платье гиацинтово-синего цвета и с ниткой жемчуга на шее. Она была сама уверенность в себе. В своём праведном гневе она казалась бесстрашной, и я уверена: она была бы не менее решительной, даже если бы рядом не стоял её муж Франклин.

— Вы утверждаете, что вы её отец, но утверждение, исходящее от такого, как вы, ничего не стоит. Вы и собственного отца назвали бы своим сыном, если бы вам от этого был какой-то прок.

Капитан уже не сумел удержаться в роли невинного, оскорблённого христианина. Его притворное возмущение окаменело в настоящий гнев, и лунное лицо стало таким, что хоть на Хэллоуин выставляй.

— У меня есть бумаги, доказывающие, что Алида моя. Кто скажет обратное — того я пущу по миру через суд. Захотите неприятностей — получите их прямо по роже.

Я читала «Маленьких женщин», «Джейн Эйр», «Гордость и предубеждение» и другие романы, где сильные женщины торжествовали над бедами и с уверенностью принимали любой вызов. Но самой заговорить в собственную защиту мне было нелегко. Убеждённая, что такая, как я, не сможет пробиться в мире одна, я сама себя закрепостила за Форестом Фарнамом, обменяв самоуважение на еду, кров и защиту, которую обеспечивал хорошо вознаграждаемый хозяин. Это могло быть удобной отговоркой, чтобы уклониться от борьбы за лучшее место в жизни, но в этом была и суровая правда. Во