Русалочье солнце - Рина Солнцева

бесов да Лешего, только зазеваешься – уволокут и до самого рассвета не отпустят. Слыхала Дарья, как шептались русалки об ужасах Купальской ночи, решила, что ни за что из реки носа не кажет. Русальные ночи – то время русалок, их пора, они становятся лесными хозяйками, а в Купальскую каждый мелкий бес себя господином считает.

Дарья шла к Покровке, вела её дорога крови, древнее, как сам мир, чутьё. Знала русалка, где её дом родной. Прошла мимо избы, где родилась, росла, училась варить кашу и доить коз, вышивала гладью и бисером, гадала на Крещенье, бросая за крепкий ещё забор сапожок или валенок. Знала она, что за стеной забылась сном несчастная её мать, что промолилась весь день о грешной дочериной душе, сама не зная, можно ли просить у Всевышнего для неё милости. Знала, что мокры её ресницы, что зажала она в руке распятье, ласково глядят на неё, спящую, образа из красного угла.

Но прошла Дарья мимо забора, что сколотил когда-то её отец, вдоль по улице, от лесной опушки к площади, где по праздникам устраивались ярмарки. Бегала она тут девчонкой босоногой от гусей, что, вытянув шеи, неслись за ней, угрожающе раскинув крылья. Мало времени прошло с тех пор, как покинула она деревню: не изменилась та, не вырастила новых изб, заборов и жителей. Каждая травинка помнила Дарью другой.

И ступала она медленно, не тревожа дорожной пыли, не задевая подолом рубашки истерзанной копытами и лаптями травы. Вели Дарью ненависть, смерть, страх, они знали, куда ей идти, отмеряли каждый шаг. Дорогой крови шла Дарья, да не родной, а чужой, нечистой.

Встав перед высокими воротами, Дарья коснулась их рукой, и бряцнул засов, пал на истоптанную землю. Шагнула Дарья вперёд, посмотрела пристально на окна с задвинутыми ставнями, застыла так, словно истукан на капище. Знала она, что выйдет тот, кого она ждёт, нет ей надобности колотить в двери, стучаться в окна. Кровь его разбудит, выведет из избы.

Против всякого обыкновения, в ту ночь отца Власа сморило. Частенько метался он по горнице да по двору до самого рассвета, жёг взглядом беленые стены или багряное небо. Редко удавалось ему прикрыть глаза и не увидеть светлый Любашин образ, в ночной тишине так явно и чисто звучал её голосок, будто вот она за окном стоит, ждёт, когда он выйдет к ней. В каждом веянии ветерка чудилось ему мягкое благоухание её кудрей, руки ощущали мягкость её кожи под пальцами. Оттого не мог спать отец Влас, выбирался из-под пышного бока попадьи, вставал с мягкой перины.

Не только сладострастие не давало попу спать. С недавних пор мучал его ещё и страх, тёмный, липкий, пробирался в нутро, раздирал когтями душу. Знал Влас не понаслышке, что заложные покойники возвращались к тем, кого ненавидели при жизни. Про то ему ещё дед сказывал, да не раз. Был как-то на селе случай, пришиб парень девку. Пошла она по ягоду, заблукала в чащобе, вышла к охотничьей сторожке лишь к ночи. А там как раз ночь коротал парень, что глаз на неё уж давненько положил. Вроде как снасильничать хотел, а она отбиваться стала, кричать, вопила на весь лес. Он её и придушил ненароком, сам того не желая. Знал, что расплата за то светит, крепкие у девицы той братья были, да и закопал её в лесу. Дескать, не видел, не слышал, куда ушла, не знаю.

Девки той хватились, да где ж её искать-то? Не то в лес ушла, не то в поле, а может, и вовсе потонула. Порыскали братья по оврагам, погоревали, да кто ж знал, что она в лесу лежит?

А на утро после ночи на Ивана Купала нашли того парня у дверей своей избы, вышел в темень непроглядную, никто из домашних и не услыхал того. Было тело его обескровленным, кожа вся искусана, будто собаки бешеные его подрали. А в руке у него была прядь волос огненно-рыжих зажата – девки той волосы! И повадилась она тогда к деревенским захаживать, брата своего чуть да гроба не довела: явилась ночью у дома родного, а брату что-то не спалось, тревожно было, решил в сарай сходить, вдруг лиса до курей добраться решила. А сестрица мёртвая на него и накинулась, только кусать сонного решила, а он топором, что в сарае был в притолоку воткнут, и замахнулся. Выбежала тогда мертвячка со двора, понеслась в сторону леса, там её настигли, когда она в вырытой яме спешно укрывалась мхом да ветвями. Упокоили её колом, сожгли тело многострадальное – не виновата же девка, коль убили её да не погребли по-христиански.

Вот и отец Влас боялся, что стала Дарья, дочь вдовы Акулины, нежитью. Нет, не убивал её отец Влас Дарью, упаси Бог. И вообще не знал, что с нею сталось, жива ли, мертва. От того ещё страшнее ему было. Коль живая явится на пороге, ох как плохо, теперича не станет она молчать о том, что приключилось, а коль мёртвая придёт, так добра и того меньше.

Была та девка красива, ох как хороша. Чуть что, вспыхивала румянцем алым, а глаза-то как горели, чисто пламя! Синие, цвета небушка, вроде кротость в них плещется, да попробуй к такой подступись: опалит тебя взглядом, так не уволочешь ног. Косоньки у неё медью отливали на солнышке, бровоньки как две лисицы, что бегут друг к другу по заснеженному полю. Пусть и берегла вдова дочь пуще зеницы ока, да вырастила её набожной, часто та к вечерней одна ходила, когда мать занемогала…

Сладко вспоминать о том, что было, да боязно о том, что стало. Выпустил Влас девку из объятий своих, думал, поплачет да успокоится, матери не скажет – тихая она, не станет жаловаться. А коль и пожалуется, некому за неё вступиться – отца нет, братьев с дядьями тоже. А она ушла в ночь да пропала. Утром кинулись: нет девки, будто и не бывало никогда. То ли в лес жить ушла, то ли руки наложила, кто её знает. Искала её мать, покровские по оврагам ходили, кликали Дарью – как провалилась сквозь землю девка. И молчал отец Влас о том, что знал, сказал лишь, что на вечерней была смиренна да молчалива, помолилась, ушла восвояси. Все и поверили, отчего бы священнику не верить?

Оттого и пошёл Влас в Русальную ночь в лес, чтоб найти её среди русалок, удостовериться, что мертва она. Коль стала речной девой, так легко