До края Степи - Мари Пяткина

Адам совсем не доверял мутанту, даже проверил, как ходит нож в рукаве — на самый крайний случай. Свой залёт в фармкопи он запомнил навсегда, снова попасть в тюрьму или дрочильню ему не хотелось, впрочем, обмен прошёл благополучно, а пьяницы от лото и не оторвались. Карманы Адди прилично отяжелели магнитными голдерами.

— Ещё есть полновесное? Приноси, поменяю. Я Боб, если что. Не иди в металлобанк, ко мне иди, я по совести живу. Спроси в доках Боба, меня позовут. Чипы, браслеты, талоны гумпитания задёшево нужны? Лекарства без рецепта? Алкоголь до восемнадцати? Я же вижу, ты малой. Если что — обращайся, копча, чем смогу помогу, сведу с нужными людьми, да и сам заработаю.

И Адам подумал, не иначе это знак Праматери, снова встретить Боба на пути, и снова триглазого. Словно Бобы в его жизни попадались специально, чтоб помочь. Он купил новому знакомцу выпивки и сыграл с ним в лото, продул партию и голдер, тогда совсем друзьями разошлись.

Первым делом он приобрёл в лавке готового термоплатья новый плащ из самой нежной шерсти, с козьем мехом внутрь: няня любила тёплые вещи, а себе взял модные штаны, ибо люд вокруг ходил чисто, рваных не встречалось, шантрапы степной тоже, а те, кто за оную в шахте считались, и дня в Степи не прожили бы, цивильные, изнеженные.

С невыносимо странным чувством он обвыкался в узкой и длинной земляной ране, где нет ни ветра, ни горизонта, а лишь давящие на затылок потолки в бесконечных помещениях, да винтовые лестницы с этажа на этаж, да огромный внутренний ствол, уходящий так глубоко, что голова кружилась смотреть.

Соседями у них сплошные репти были, кто одинокий, кто семейный, большей частью тунеядцы, единицы работали в речных доках или на рыбхозе, остальные на дотации жили, одеваясь и питаясь по гумталонам, к удивлению Адди, вполне прилично. Всех забот у них было — с соседями поругаться, помириться, найти бесплатные развлечения, бои, концерты и фильмы для репти. Они собирались посудачить в крохотных своих двориках с натуральными клочками газона, выпивали и запекали курицу в печах под вытяжками. Поначалу шахтари смотрели на их компанию с подозрением: нормис селится в районе репти, не бандит ли? Не в бегах? Потом привыкли, что Адди с Ольгой приходят и уходят, а его спутница не выбирается. Что за странная прислуга? Соседи являли любопытство. В коридоре его поймала за рукав толстая репти, живущая двери в двери, с выходом в общий микро-дворик. Среди шахтарей вообще встречалось много толстяков, малоподвижный образ жизни сказывался.

— Господин копчанин, простите, что обращаюсь. Могу рассказать вашей служанке, где дешёвая свежая рыба, прямо с рыбхоза.

— Это моя няня, — пояснил Адам. — Мы вместе путешествуем. Она приболела. А расскажите, где продают, я куплю…

Краденую, очевидно, рыбу продавал сосед через коридор, на голдер вышел целый пакет, ещё почистили и сами запекли, Адам забрал готовую.

— Ня, ну что ты словно в спячке? Вставай, поешь, пошли в кабак, расспросим, как обычно, может черепаху кто-то видел, или знает того, кто видел!

— С-сам иди, — проворчала та, кутаясь в новый меховой плащ — тут Адам угодил. И ни слова, что слишком дорого, ни упрёка, будто подменили ня, или всё безразлично стало. Эх, беда! Адам махнул рукой и пошёл в кабак один, только без толку.

— Ты что, копчанин? — наливая винную настойку, фыркнул толстый бармен с собранной в пучок жидкой гривой. — Какая черепаха? Кто её видал? Разве что службы наблюдения, у них наружные камеры. А я наверху, в Степи, один раз и был, когда женился, для фоток поднимались, и больше не хочу. Куда ни глянешь — воздух, и ни единой стеночки, никакого укрытия, брр…

Адам снова отправился к Бобу из доков, как успел его окрестить. Поменял второй кусок золота, угостил новой выпивкой в портовой забегаловке и объяснил свою проблему: так и так, ищем черепашников, где бы справки навести? Не знает ли Боб кого-то с камерой наружного наблюдения, или метеозондом?

Боб надолго задумался, пальцем растирая свой третий лобный глаз до красноты.

— Тебе на рыбу неплохо бы попасть, — сказал наконец. — Рыбари о черепахе иногда рассказывали.

— Какую ещё рыбу? — нахмурился Адам.

— Рейсовую, конечно. Она к дальним шахтам с грузами ходит, куда сухие тоннели не пробиты и водных путей не ведёт, а добраться побыстрее надо.

Адди таращился как дурак, пришлось Бобу всё объяснять тёмному копчанину. Оказалось, шахтари развивали не только людские технологии, но и разводили рептитехорганизмы, каковым, кстати, и пресловутая черепаха являлась. Летучих рыб по шахтам держали мало, берегли, и ходил этот транспорт редко, следовало ждать. Были рыбы-корабли живыми и даже могли размножаться, только процесс получался сложным. Самцов давно не осталось, последний сдох ещё в прошлом веке, оплодотворяли рыбоматку его замороженным семенем, отчего нарастали мутации и нормальной икры метала она мало, от силы десяток икрин, а из тех половина — брачная, а вторая половина — чисто самки, из которых две-три непременно сдыхало. Рыба эта модифицированная в природе выжить не могла, лишь в неволе.

Адам впервые слышал о таком, не видал ни разу, только глазами и хлопал. Ну, ясное дело, до Шахт они с няней впервые добирались. А у них тут всё не как в Степи.

— Накладно, — пояснял Боб. — Паровая тяга дешевле, а ториевые моторы — вообще оргазм. Потому технологии репти и отмирают, что людские всяко сподручнее. А вот на крыло мы пока не стали, ну ничего, всему свое время.

— Хорошо, как попасть на рейсовую рыбу пассажиром?

— Попробуем договориться с капитаном, — мутант подмигнул всеми тремя глазами сразу.

— Дорого взять три места?

— Очень, паря, — он снова подмигнул. — Но, может, у тебя, окромя сколов полновесного, ещё чего хорошего имеется? Какой-то эксклюзивчик?

И Боб из доков пристально уставился тремя глазами сразу. Адам обещал подумать и вернуться.

Дома он рассказал сонной няне, как рыба летит по воздуху, а купцы и пассажиры сидят в её чреве и на землю смотрят в пузыри, и далеко-далёко всё, что внизу творится, видят. И черепаху видят тоже, по словам Боба из доков, рыбари не раз её встречали.

С тех пор, как няня призналась, что на черепахе, возможно, его корни, в груди Адама поселилось щемящее, тревожное чувство, и никуда больше не девалось,