Лес заблудших душ - Дин Кунц

Он пожал плечами.

— Верь во что хочешь.

— Я буду верить в то, что знаю. Я ждала твоего появления восемнадцать лет.

— Восемнадцать лет назад, — говорит он, — мне было бы двенадцать.

— А мне десять.

— Ты вообще не знала о моём существовании восемнадцать лет назад.

— Я не знала, что это будешь именно ты. Я только знала, что это будет человек, который никогда не сможет мне солгать, и что вместе мы совершим великие дела.

— Что это значит — «совершим великие дела»?

— Не знаю. Так сказала гадалка. Наверное, узнаем.

— Какая гадалка?

— Она жила в доме меньше чем в миле отсюда. Я заплатила ей пятифунтовым бруском сыра. Бесплатного сыра от федерального правительства.

— Сыром?

— Это было символично.

— В каком смысле?

— Это было то, что я ценила меньше всего, а моя мать — больше всего.

— Твоя мать ценила сыр превыше всего на свете?

— Она ценила всё бесплатное, всё, что можно урвать даром. Мама была зависима и от пособий, и от мошенничества с системой ничуть не меньше, чем от сигарет, выпивки, травки, картофельных чипсов с халапеньо, шоколадно-арахисового мороженого и скользких мужиков — среди прочего.

— И почему десятилетняя девочка идёт к гадалке?

— Искала выход.

— Выход откуда?

— Из тупиковой жизни. Провидица сказала мне открыть собственное дело.

— Провидица?

— Гадалка.

— В десять лет она велела тебе открывать своё дело?

— Я взялась за уборку домов. Я дьявольски хорошо убираю.

— В десять лет?

— Даже раньше. Я люблю чистоту. Терпеть не могу грязь. За полгода у меня было уже четыре клиента, четыре дома. В двенадцать я добавила к этому работу швеи.

— А школа?

— Школа есть школа. Мне там нравилось. Но работа лучше. В шестнадцать я получила лицензию косметолога. В двадцать открыла собственный салон с четырьмя сотрудниками. Самый популярный во всём округе. Мне нравится быть занятой.

— Как десятилетняя девочка понимает, что живёт в тупике?

Венди склоняет голову набок и смотрит на него то ли с насмешкой, то ли с жалостью — он не может разобрать.

— А как тридцатилетний мужчина не понимает, что живёт в тупике?

— Я? Эй, я иду вперёд.

— Назад. На полной скорости.

— Я и так уже богат.

— Тебе никогда не стать достаточно богатым.

— По любым меркам я — человек успешный.

— Только не по той мерке, которая важнее всего.

— Да? И что же это за мерка?

— Счастье. Ты считаешь себя счастливым?

— Безусловно.

— Тогда ты просто не знаешь, что такое счастье. Ты живёшь в непрерывном отчаянии. Оно всё время сидит у тебя в голове.

— Что сидит?

— Мысль о том, что, когда Терренс Бошварк сядет в тюрьму, туда же сядешь и ты.

— Он слишком богат и слишком умён, чтобы угодить в тюрьму. Когда ему нужно сделать что-то вне закона, он отгораживается таким количеством слоёв правдоподобного отрицания, что ничего нельзя доказать.

— И ты этим восхищаешься?

— Может, и не восхищаюсь. Но уважаю.

— Это даже хуже, чем восхищаться. Работы у меня с тобой будет много.

— Какой ещё работы?

— Исправлять тебя.

— Ничего ты во мне исправлять не будешь.

— Я не в том смысле, как кастрируют собаку.

— Ещё бы, чёрт возьми.

— Не богохульствуй. Думаю, братьев я дьяволу всё-таки проиграла, но тебя не отдам.

55

В компании чудовищ

Собаки идут по следу, послушные сдерживающему их поводку, хотя Сэм едва за ними поспевает. Шерлок, Уимзи и Марпл тонко поскуливают, тяжело дышат и рычат, но не лают. Их возбуждение передаётся и Сэму, пока он, спотыкаясь и шатаясь, взбирается по оленьей тропе, изо всех сил удерживая свою тройку. Он в той же мере часть стаи, в какой и её хозяин, и его несёт вперёд азарт охоты. Следом, надрываясь, тащатся Вектор и Тротт; привыкшие к куда более неторопливым прогулкам, оба уже хрипло дышат, особенно Тротт с рюкзаком за спиной, и один или другой, когда хватает дыхания, бормочет ругательства. Они вырываются из нижнего леса на широкий покатый луг, где женщина уже почти достигла вершины склона и направляется к верхнему лесу.

На протяжении нескольких сотен ярдов подлесок был таким редким, что Монгер и Рэкман неслись сквозь него параллельно натоптанной тропе, по которой шёл Сэм. Без всякого усилия они несут рюкзаки, в которых не только вода в бутылках и батончики PowerBar, но и достаточно боеприпасов, чтобы выиграть перестрелку с целым батальоном. Невозмутимые, как механические терминаторы из кино, они окружены аурой людей, которые готовы на всё и не признают никаких ограничений. Сэм не питает на их счёт никаких иллюзий, и всё же, когда они выходят из леса справа от него, замечают добычу и открывают огонь, он потрясён. AR-15 могут быть точны на серьёзной дистанции, но женщина, Вида, сейчас находится на пределе верного выстрела, а может быть, и дальше. Они стреляют очередями, опустошая удлинённые магазины, надеясь, что плотность огня принесёт удачу, которой может не дать расстояние. С последних ветвей над головой, где до сих пор в молчании сидели птицы, срываются в полёт огромные стаи, а на людей и собак спиралями сыплются мёртвые бурые иглы.

Пока Монгер и Рэкман вставляют в винтовки свежие магазины, а пустые цепляют на разгрузочные ремни, чтобы потом перезарядить, Гален Вектор, а сразу за ним Фрэнк Тротт, выбегают на открытый луг. Вектор в исступлении.

— Прекратить огонь, чёрт вас дери! Она нужна нам живой. Вы же знаете, что она нужна нам живой.

Монгер и Рэкман смотрят на него с таким же непроницаемым выражением, какое у каменных голов с острова Пасхи, словно хотят сказать, что не разделяют его замыслов и вообще считают их бессмысленными.

Их молчание и тяжёлые взгляды, похоже, застают Вектора врасплох, хотя уже в следующее мгновение его глаза сужаются, а лицо становится таким же бледным, как у покойника, которому гробовщик ещё не успел придать деликатными красками вид мирно спящего.

— Вы работаете на меня. Да когда вы вообще работали хоть на кого-то, кроме меня? Приказы вы получаете от меня.

Пока Вида исчезает среди деревьев, братья грузно поднимаются по лугу выше, не удостаивая ответом ни вопрос Вектора, ни его требование.

— Мне нужно с