Тайга заберет тебя - Александра Косталь

Она здесь больше не одна. Эта мысль заполнила ее до последней клетки, и холод отступил. Его место заняла надежда, что теперь все точно будет хорошо.

Мама. Варе столько всего нужно ей рассказать. О чем-то стоит и умолчать, например битом стекле, а еще лучше не показывать синяки на шее и запястьях. Она будет излишне волноваться, а Варя этого не хочет. Она хочет, чтобы маму больше ничего не огорчало.

Она и так часто делала это в последнее время, и всегда по каким-то пустякам, сейчас, на этой поляне, не стоившим ни копейки. Но все равно упиралась и доказывала свое, хотя нужно было наслаждаться каждой минутой, проведенной в покое среди семьи. Дома.

Что-то мелькнуло в стороне костра, и взгляд зацепился за это движение, прогоняя мимолетное счастье от встречи. Огонь становился все меньше, и вот в очереди осталось всего трое детей. Слава был последним, и удалось столкнуться с ним взглядом.

С его пустым, безжизненным взглядом, неспособным даже сконцентрироваться на ее лице. Таким она видела его после наркоза, когда брат лежал на кровати, глядя только в потолок. Варя переживала, считая каждую минуту и боясь, что ему что-то повредили и теперь он навсегда останется таким.

Если она ничего не предпримет прямо сейчас, Слава и вправду останется таким. Полуразумным существом, лесной нечистью. Именно такими были взгляды жердяев, когда она видела одного из них в окне.

Брат находился в трех шагах от того, чтобы окончательно стать им подобным.

Варя метнула взгляд в сторону матери – та уже направила ружье на медленно поднимающуюся Елену Федоровну. Лицо ее перестало хоть немного походить на человеческое. Потеряв любые цвета, оно сравнялось с белым снегом, а черты утонули в черепе, отчего то стало абсолютно плоским, жердяевым, с двумя светящимися лунами вместо глаз.

Жердяева жена.

И если превращение из медведя в человека Варя еще могла вынести – в конце концов, кто не смотрел фэнтезийных фильмов с таким сюжетом, – то преображение Елены Федоровны едва не заставило ее закричать. Ужас от увиденного сковал все тело, парализовав его на несколько секунд.

Крик так и не вышел из глотки, оставаясь комом, от которого резко замутило. Она сглотнула, почему-то думая, что и рот, и нос у полужердяйки тоже заросли и сровнялись. Но, похоже, это нисколько не помешало ей ощущать пространство – Елена Федоровна сорвалась с места, бросаясь на мать Вари.

Раздалось несколько выстрелов – все попали в грудь, лишь один шальной проделал дыру в шее. Неожиданно черная кровь заструилась по белой полупрозрачной коже, но никакой боли раны явно не доставили – у нее даже руки не дрогнули, схватившись за ствол ружья и со всей силы толкая его в противницу.

Толчок этот был невозможной силы, и она сразу повалилась на землю, не отпуская оружие. Елена Федоровна оказалась над ней, и руки, превратившиеся в культи с одним отростком вместо большого пальца, потянулись к ее шее.

– Мама! – воскликнула Варя, и голос вышел тонким и жалким, совсем как у учительницы недавно. – Отойди от нее, тварь!

Та бросилась к ним, но на середине пути замерла, глядя то на маму, с трудом борющуюся с жердяйкой, то на костер, в опасной близости от которого находился Слава. Огонь почти погас, и кроме брата остался лишь один ребенок, стоящий у самого края. Последний жердяй оставался рядом, согнувшись в три погибели, чтобы оказаться одного роста с ним – тело его было таким гибким, что почти завязывалось в узел, будто светящийся скелет оказывался не закреплен ни одной мышцей, и кости могли гулять в разные стороны. Голову жердяй положил на снег напротив ребенка, явно уже мало понимающего, что происходит вокруг. Нечисть была в противоположной стороне от него, совсем рядом с огнем.

И предпоследняя жертва шагнула в костер.

Маме тем временем удалось столкнуть с себя Елену Федоровну – или то, что от нее осталось после превращения, – и даже подняться на ноги навстречу Варе.

– Не надо! – покачала головой она, пытаясь перекричать из ниоткуда взявшийся ветер. – Прости меня, Варя! Я хотела как лучше! Поверила в чудо, как дура!

– Почему нельзя идти за Славой?.. – перебила ее Варя, не слушая ничего из сказанного после. – Почему?!

Прежде чем она успела ответить, культя вцепилась ей в лодыжку и потянула на себя. Рухнув, мама со всей силы лягнула Елену Федоровну, осыпая ее проклятиями и совершенно забывая о дочери.

Слава уже подходил к краю огня, поэтому она еще раз громко, на грани возможностей связок, крикнула:

– Почему Славу нельзя спасать?!

– Не надо… – начала говорить мама, как в лицо ей прилетел валенок.

Внутри Вари металось сразу два долга: помочь матери, потому что иначе Елена Федоровна просто ее убьет, или спасать младшего брата, за которого она всегда была в ответе.

Всегда.

Она старшая, а значит, должна быть опорой, поддержкой. Маминой помощницей.

Из глаз брызнули предательские слезы. Времени не было ни на одну мысль – только выбор, кто важнее: мать или брат.

Господи, зачем ты занес их в этот поселок? Разве мало мучений им принесла болезнь Славы? Она предпочитала фыркать и закатывать глаза, когда речь заходила о Боге, но теперь сама молилась, не зная слов. Все, что у нее было в тот момент, – это надежда на чудо.

Чудо, в которое рациональная Варя никогда не позволяла себе верить, но теперь мечтала, чтобы оно посетило их. Потому что надежд больше не осталось.

Как в замедленной съемке она видела, что Слава заносит ногу для последнего шага. Осталось всего ничего – и он будет поглощен огнем. Тогда точно окажется поздно.

Это был не спланированный рывок, даже не пришедшее озарение. Это был инстинкт. Варя не поняла, как оказалась рядом с костром, будто и не бежала, а телепортировалась на пути брата. Подхватила его, хотя уже давно перестала таскать на руках, и прижала к себе, зажмуриваясь. Варя была уверена – если кто-то посмеет к ним приблизиться, она разорвет всех в клочья голыми руками. Плевать ей, сколько мороков, оружия и превращений у них заготовлено, – все это пыль, не заслуживающая даже мимолетных мыслей. Самое главное в ее руках – хмурится, ерзает и злится, что его как маленького тащат на руках. Хнычет что-то там на ухо, абсолютно неразборчиво, но как же радостно снова это слышать. Совсем холодный, словно ледышка, но точно живой – двигается, значит, живой. Дышит, злится. Живой.

Спасибо,