Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

остановилась. Прислонилась лбом к холодной плитке, позволяя горячей воде стекать по спине. Ни слёз, ни чувств не осталось в измученном теле — только пустота и понимание, что прежней она уже не будет. Не сможет смотреть Красину в лицо на лекциях, не сможет слушать его рассказы о Франции с прежним трепетом. Девичья влюблённость сгорела вместе с последней иллюзией.

Она выпустила воду из ванны, вытерлась жёстким полотенцем, снова взглянула на собственное отражение. Глаза были сухими, но в них появилось нечто новое — твёрдость, решимость, холод.

С этим Елена и вышла из ванной. Прошла через тёмный коридор, мимо закрытых дверей гостиной, где всё ещё кто-то разговаривал и смеялся, и, не оглядываясь, вернулась в спальню.

На скомканной постели продолжал храпеть Красин. Предстояло лечь рядом, дождаться утра и продолжить игру. Но прежде нужно было похоронить навсегда ту наивную девушку, влюблённую в своего преподавателя. Потому что в новом мире, в котором отныне жила Елена, для той девушки места не осталось.

Глава 21. Западня для Андропова

В кабинете заведующего сектором ЦК по работе с братскими партиями стояла тишина, которая приходит в правительственные здания после полуночи. Георгий Савельевич Ордынцев сидел в кожаном кресле, не шевелясь. Единственным источником света была настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывавшая на лицо причудливые тени. Здание давно опустело, но усталости в его облике не чувствовалось — только сосредоточенность и внутренняя собранность, отличающая существ, для которых человеческое понятие времени не имеет привычного значения.

За окнами шестиэтажного здания дореволюционной постройки на Старой площади простиралась ночная Москва — огни светились в февральской темноте. Где-то там спали или не спали те, кого хозяин кабинета считал пищей и инструментами одновременно. Медленно поднятая рука прошлась по идеально выбритой щеке. Он прислушался к собственным ощущениям. Время кормления ещё не пришло, но голод уже начинал пробуждаться.

Ордынцев открыл верхний ящик стола и извлёк оттуда небольшой ключ с затейливой бородкой. Каждое движение было выверено и точно. Встал, подошёл к сейфу, замаскированному под обычный шкаф, и отпер замок. Внутри, за стопками материалов с грифами «Секретно» и «Для служебного пользования», находилась неприметная папка из потёртой кожи. На корешке — вытисненная золотом цифра «1955». Ни названия, ни пометок.

Достал её и вернулся к столу. Мягко, почти любовно провёл ладонью по переплёту, затем раскрыл и вынул тонкую картонную обложку с надписью «Совершенно секретно» и кодовым названием «Гетера».

Первым, что бросилось в глаза, был групповой снимок. Девушки в вечерних платьях с бокалами шампанского в руках, улыбающиеся в объектив. Позади них — мужчины в строгих костюмах, с характерным выражением снисходительной власти на лицах. Карточка, поднятая двумя пальцами, приблизилась к свету.

— Первая группа, — тихо прозвучало в пустом кабинете, и звук показался странным — слишком глубокий, слишком гулкий для человеческого голоса. — Мои первые девочки.

Отложив групповой снимок, Ордынцев перебрал остальные. Индивидуальные портреты, небрежные кадры встреч с высокопоставленными лицами, постановочные — из театра и концертного зала. Но под ними скрывались другие — те, что никогда не покидали этой кожаной папки. Интимные сцены, запечатлевшие членов Политбюро и правительства в компрометирующих ситуациях. Заведующий сектором не спешил, внимательно просматривая каждый кадр, заново переживая события двадцатилетней давности.

Тогда, в 1955 году, фамилия Ордин официально сменилась на Ордынцев — заявление в ЗАГС, анкеты, паспорт, терпеливое ожидание в очереди среди простых смертных — и внутренняя усмешка над абсурдностью ситуации. Эта земля помнилась ему ещё со времён, когда Иван Васильевич венчался на царство. За столетия его имя сменялось — Орловский, Ордин, теперь Ордынцев. Каждый раз — новые документы, новая легенда, но то же лицо в зеркале. После смерти Сталина власть дробилась. Центральный аппарат лихорадило от интриг, напоминавших дворцовые перевороты XVIII века.

Карточки легли по стопкам — методично, привычно. Каждое лицо, каждая история хранилась в памяти безупречно. Вот Маленков — грузный, с обрюзгшим лицом и влажным от пота лбом, на коленях у него — молодая балерина Большого театра. Вот Каганович — сухой, жилистый старик, обнажённый по пояс, рядом две девушки из кордебалета. Вот Куусинен — финские черты искажены страстью, пальцы впиваются в бёдра молодой певички.

Компромат, аккуратно собранный и переданный в нужные руки, стал одним из инструментов в борьбе за власть. Хрущёв был умён — понимал ценность такой информации и умел ею пользоваться. Не гнушался грязными методами, если они приносили результат. А Ордынцев просто делал то, что делал всегда, — манипулировал людьми через похоть, тщеславие и страх. Разница была лишь в масштабах и политическом контексте.

Особое удовольствие доставляли воспоминания о том, как удалось сокрушить могущественного Маленкова, передав Хрущёву пакет компрометирующих материалов. Ничто так не подрывало авторитет партийного функционера, как свидетельства морального разложения. А Маленков был особенно падок на юных блондинок с голубыми глазами — символ арийской чистоты, так дико смотревшийся в контексте коммунистической идеологии. Девушек подбирали для него лично — свежих, невинных на вид, тщательно проинструктированных, как доставить наибольшее удовольствие и одновременно выведать сокровенные тайны.

Губы Ордынцева изогнулись в холодной улыбке. В мире людей ничего не менялось веками — одни и те же слабости, одни и те же страсти. Менялись только декорации да способы маскировки вечных пороков под добродетели. В Риме он развращал сенаторов, в средневековой Европе — кардиналов и королей, в царской России — министров и фаворитов. Теперь вот — партийных секретарей и членов ЦК.

Из-под картонной обложки появился ещё один конверт, запечатанный сургучной печатью с едва заметным символом — змеёй, свернувшейся в форме восьмёрки. Сургуч сломался нажатием большого пальца, и содержимое легло на стол. Это были снимки иного рода — мрачный деревянный дом в подмосковной Мамонтовке, окружённый голыми зимними деревьями. Старуха с седыми волосами и неестественно светлыми глазами сидит, привязанная к стулу, лицо искажено яростью и болью. Рядом с ней — молодая женщина без сознания, лежащая на полу. И вокруг них — странные фигуры в чёрных костюмах, с лицами, скрытыми в тени.

— Клавдия, — прошептал он, и кончик пальца скользнул по изображению старухи. — Древний враг.

Последний кадр в серии был особенно ценен — крупный план: Клавдия в момент смерти. Зрачки широко раскрыты, в них застыла неистовая ненависть и обещание мести. Этот взор ему был знаком — взор существа, подобного ему самому, но из противоположного клана. Суккубы и инкубы — вечные антагонисты.

Клавдия была сильна. Слишком сильна для своего возраста даже по меркам их народа. Её клан столетиями противостоял его собственному, вёл подрывную деятельность, пытаясь