Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Сегодня Ясна ее не пустила помогать — нельзя. Маржанка должна готовить будущей семье.

— Дядька такой, богатый, — Агнеша трещала, как сорока. — Ну, то есть, одет он по-простому, но держит себя иначе. И сапоги справные, и одежка новая, шапка на меху. Вроде добрый…

— Добрый — это хорошо, — сказала Мила. — Один был? Или с провожатыми?

— Один! Зашел как бы между прочим, а мои ему чарку вынесли.

Агнеша немного успокоилась, уже не тараторила, отвлекаясь то туда, то сюда.

— Я как все поняла, платок на голову, корзинку в руки — и за ворота, а там… А там чужаки гуляют. Выглядывают что-то. И с ними Ждана ходит, улыбается.

Кася знала Ждану и побаивалась: у главной городской свахи взгляд был недобрый, смотрит на тебя — а ты как товар на прилавке, за который сейчас торговаться будет. Вроде бы так и надо, она на то и сваха, чтобы знать цену каждой своей сделке, а все равно — неприятно, как в липкое наступил.

У Жданы были серьги из золота и цепкие пальцы, и улыбка, как у цыганки на ярмарке, широкая, открывала зубы — крепкие, белые. Ждана носила пестрые шали, яркие сарафаны, а еще, говорят, привечала пару молодцев у себя — но про то шептали за глаза, тихонько, а то услышит еще. Кому надо со свахой ссориться? Муж у нее был, конечно, худой, сутулый, похожий на ощипанного гуся. Игнат то ли болел, то ли просто был безвольным — иногда про него забывали, а одной зимой вообще решили, что умер Игнат тихонько, и удивились, когда по весне он сидел у ворот дома и щурился на яркое солнце.

— Я подсмотрела, — сказала Агнеша, разматывая клубок шелковых ниток. — У Жданиного забора сани богатые стоят. Тут уж с толку не собьешь простеньким тулупом, там кони такие — ух! И все резное! И бубенцы красивые, блестят!

Кася думала: а как там Маржана? Волнуется? Не падает ли у нее из рук все, за что ни возьмется? Да нет, быть такого не может! Кася пыталась представить Маржанку встревоженной, по-настоящему печальной — и не могла. Сестра всегда была — строгая, сдержанная, как река подо льдом.

— Маржану бы проведать, — Мила будто бы угадала Касины мысли.

Она сидела, вжав голову в плечи, как нахохлившийся воробушек, совсем на себя непохожая. Волновалась.

— Так нельзя, — сказала Агнеша. — Ей не до вас. И примета плохая.

Мила вздохнула и покачала головой. Старшие сестры Агнеши уже вышли замуж — она знала, о чем говорит.

— Я могу, — сказала Кася. — Проберусь в горницу к матушке, скажу, что оставила нужные бусины. Посмотрю одним глазком, там ли Маржана. Это же не запрещено?

Мила посмотрела на нее — с какой-то трепетной почти надеждой, прикусила губу, не зная, что сказать.

Агнеша запнулась на миг.

— А вдруг…

— Ой, ну вас! — сказала Кася, вставая с лавки. — Они когда придут еще… Разве не учил нас батюшка, что все это — чушь, которую придумывают, чтобы людей стращать?

Агнеша нахмурила брови и хотела что-то возразить, но не успела: Кася вынырнула за порог и прикрыла за собой дверь, чтобы тепло не выходило.

Им бы и правда сидеть потише, чтобы не мешаться, не подвернуться под руку невовремя. А то сватовство — такое дело, что не так пойдет — все сломается, слухи поползут, задуманное расстроится. Люди всякое говорили, и про сглаз, и про дурные слова, которые нельзя произносить в доме, куда едут сваты, и про то, как вот одна девица нарушила правила — и сговор-то состоялся, а свадьба — нет. Томаш действительно все это считал брехней и дозволял, кажется, как игру, не более, а Кася и рада бы думать, как батюшка, но все равно было боязно сделать что-то не то. Стать повинной в том, что Маржанкина судьба испортится.

Но увидеть сестрицу хотелось очень.

* * *

В горнице никого не оказалось и Кася спустилась вниз. Туда, где обычно принимали гостей.

У Томаша в доме была большая столовая, разделенная перегородкой надвое: так вся хозяйственная суета оказывалась скрыта от глаз тех, кто сидел за столом. Было это по-новому, но удобно.

Беленый печной бок отдавал тепло, на стенах висели расшитые девочками скатерки, за перегородкой Ясна с Маржаной переговаривались, едва не ссорились. Кася проскользнула мышью через столовую и остановилась.

Маржана с Ясной пекли угощение к чаю.

Ясна не скупилась на советы, стояла над душой.

— Ну кто так муку просеивает? Ее нужно бережно, с уважением! Да не тряси ты так сито, горюшко мое!

Она отчего-то вдруг забыла, что не со своей дочерью говорит и не с девкой-помощницей, которую нужно наставлять, чтобы был толк, а с хозяйской дочкой, да еще и со старшей.

Кася хорошо знала Маржану и понимала, что та терпит из последних сил. И то — потому лишь, что волнуется. Не будь этих сватов дурацких, Маржанка бы поставила Ясну на место, не посмотрела бы, что та годится ей в тетушки и что вытирала ей детские сопли. И ей, и Миле, и Касе.

Сказала бы, мол, ну, раз лучше знаешь — сама делай!

И гордо ушла бы, тряхнув косой.

Но сейчас Маржана стояла, закусив губу и сморщив нос, будто бы собиралась заплакать, молчала и делала, что велят.

— Давайте я помогу! — Кася подвязала волосы платочком, который тут же на стене висел, и набросила фартук.

— Катаржина! — Ясна схватилась за сердце. — Напугала!

Маржана поставила сито и стряхнула с рук муку. А потом поправила волосы: коса растрепаться успела и прядки лезли в глаза. На лбу осталась белая мучная полоса.

— Ты что тут делаешь? — спросила она.

— Скучно стало.

Ясна уперла руки в бока и посмотрела на них, щурясь.

— Ладно, — сказала она. — Понятно все с вами.

— Ты иди, Ясна, отдохни, — деловито велела Кася, схватила служанку за плечи и развернула к выходу. — Я прослежу.

— Ты-то проследишь, еще бы, — Ясна коротко рассмеялась. — Ой, девки, хитрые вы, конечно. Приду проверю! И спуску сестре не давай, Катаржина! Пусть сама все! Как положено!

— Сама! Как положено! — передразнила Кася, когда Ясна была уже за перегородкой, и закатила глаза.

Они с Маржаной рассмеялись, обнялись и вернулись к работе. О сватах не говорили, перешучивались, посмеивались над Ясной, без которой дело и правда лучше пошло, болтали о всяком, о погоде, о том, как устали уже от зимнего холода