Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Про Богдана Кася не забыла, но думала о нем не так уж много. Кто-то хотел разок ее поддеть, пошутить про суженого, но Мила подружку-нахалку на место поставила так, что никто больше и не заикался про жениха и невесту. Оксану Кася видела на торговой площади, та ходила с двумя дочерьми, покупала что-то, а вот Богдан не появлялся.

Не было его на вечерах, когда молодежь собиралась в избе одной из вдов.

Ни разу не встретила Кася его на улицах.

Не был он приятелем Агнешиного брата, или братьев Василинки, вроде и слышал кто о нем — а сказать толком ничего не мог. Неприметный такой парень, неуловимый почти, и правда — не Касиного круга. Может, работает где, мало ли работы в округе? Вот и нет времени на гуляния, посиделки и прочую ерунду.

Все это, и гадание, и разбитая бровь, и Касины извинения — стало забавной историей, о которой и домашние купца Томаша вспоминали редко.

Сам Томаш, когда ему рассказали, покачал головой, погладил бороду и сказал:

— Все правильно, дочка, сделала.

И больше ничего о Богдане не говорил.

Томаш ждал сватов к Маржане, и то были люди из большого города, важные люди, богатые. Раз уж не дал Томашу господь сына, задумал он отдать старшую дочь за сметливого, хваткого в делах и честного парня, вырастить себе наследника, передать дело в надежные руки.

Мила приставала к Маржане, расскажи да расскажи, что за жених, Кася тоже прислушивалась, приглядывалась к старшей сестре, но та хранила вид таинственный и почти надменный.

— Разве положено честной невесте жениха до сватовства видеть? — сказала она однажды с полуулыбкой.

Они сидели в матушкиной горнице за вышивкой, готовили пасхальное убранство в подарок храму.

— А то, полгорода такие! — Мила уперла руки в бока. — Сама же знаешь, парень и девушка сами сговорятся и потом уже парень сватов шлет.

Маржана хмыкнула и стала перебирать стеклянные бусины. Из россыпи на белоснежном блюдце она вытаскивала ярко-синие, округлые, следила за тем, чтобы не было среди них кривых, испорченных.

— Так мой суженый в другом городе живет, — сказала она. — Батюшка сам с ним договаривался еще до Святок, когда они ездили к матушкиной родне. Вот приедут сватать — и посмотрим, каков он!

Мила надулась. Она, да и Кася тоже, обе понимали, что Маржана что-то знает, только не хочет говорить. То ли сомневалась еще, то ли решение, принятое по уму, все же противоречило сердечной приязни, то ли просил отец ее до поры ничего не рассказывать.

— Неужели боишься сглазить? — хитро спросила Мила.

— Боюсь, — ответила Маржана, сосредоточенно нанизывая бусины на иглу. — Ужасно боюсь. А вдруг сговора не будет? Напридумываем тут статного красавчика, а он низкий и косой. И ходит, как дед, ногами шаркает, — она говорила намеренно спокойно, почти важно, Мила прыснула и прикрыла рот ладонью: Ясна сидела за дверью на лавке, чинила что-то и ворчала, когда хозяйские дочери вдруг начинали слишком громко смеяться или злословить. — Как старик Рыца.

— Или, может, матушка его избаловала, под крылышком кровиночку держала, пока усы расти не начали, — подхватила Мила ехидно. — И он такой пухлощекий, нежный, как шелковая подушка, пухом набитая, матушкин птенчик, батюшкин ягненок.

— Фу, — сказала Маржана.

— Или худой, как тростиночка, — сказала Кася задумчиво. — Плюнешь — и согнется. И ручки тонкие, и пальцы что веточки, и сам весь в шелках, и нос ото всех воротит.

— И пахнет от него розовым маслом, а не человеком.

— И смотрит поверх тебя, и перстни на пальцах сверкают, сами тяжелые, чтобы ветер молодца не унес!

— Тяжелее серебряной ложки в руках ничего не держал…

— Да и ту уронил, до рта не донес!

Маржана отложила шитье и посмотрела на сестер строго.

— Ну-ка, хватит! — твердо сказала она. — Я пошутила, а вы подхватили, раскудахтались.

Кася пристыженно замолчала. Мила напротив — лихо подняла бровь, проворчала что-то себе под нос и вышла из горницы — сказала, что замерзла и хочет погреться у печного бока.

Кася видела, как сестру задевало, что Маржанка молчала о сговоре, не сказала им сразу, а теперь еще держала в тайне подробности. А если бы рассказала — так Мила бы однажды разнесла по всему Старореченску и про сам сговор, и про жениха. Мила была хорошая, но болтливая без меры — и не со зла, а потому что нрав такой: птички поют, Мила нет-нет, да проболтается, ойкнет и покраснеет от стыда.

Маржана снова вздохнула и вернулась к шитью. Она затянула песню — грустную, зимнюю, и Кася, пусть не сразу, ее подхватила.

* * *

Сваты приехали скоро, из Торжка, остановились в избе у Жданки-свахи, переночевали с дороги и с утра уже чудили: бродили вокруг дома, заглядывали за забор, перехватили Ясну, пока та шла до торговых рядов, спрашивали про семью Томаша. Заходили соседи, Софья встречала их и выпроваживала побыстрее — дел было много, не до соседей. Маржана с утра ушла в матушкину горницу и сидела там, а Касю с Милой туда не пускали.

Агнеша забежала, как договаривались накануне, принесла с собой корзинку с шитьем, уличный холод и запах смолистого дыма. Глаза у нее горели любопытством.

— К нам дядька пришел, — сказала она громким шепотом. — Про Маржану расспрашивал. И родителей, и братьев, и меня.

— Что за дядька? — быстро спросила Мила.

Они рукодельничали в девичьей, сидели притихшие, как напуганные зайчата, и работа не ладилась. То нити запутаются, то бусина с иглы соскочит, то просто зацепятся слова друг за друга — и начнется болтовня ни о чем, такая, чтобы притушить беспокойство.

Агнеша еще больше этого беспокойства принесла. Мила аж шитье в сторону отбросила и больше не делала вид, что чем-то занята.

Кася продолжила вышивать: узор был простой, неровность ее стежков не бросалась в глаза, руки сами делали нужное. Лучше было бы пойти вниз, к печи, помогать Ясне с угощением. Вот уж что хорошо у Каси выходило, так это готовка: хлеб получался пышным, каша рассыпчатой, пряности в мясо она умела добавлять так, что батюшка глаза прикрывал, почуяв запах, и нахваливал дочкину стряпню. Говорил, мол, Кася из чего угодно обед состряпает, хоть из сухарей, хоть из сорняков с корешками.

А еще это успокаивало: вымешивать тесто, чувствовать под пальцами упругое сопротивление, счищать с овощей кожуру, выбирать пряности из матушкиных запасов. Касе нравились запахи готовки, нравилась эта возня, пусть приходилось потом мыть руки,