Фэнкуан: циклон смерти - Женя Дени

кто-то в отчаянии прыгает в холодную, почти ледяную воду, которую патрулируют уже дня два на катерах речные погранцы. Помогать тонущим людям они не спешат, точнее, вообще не помогают, даже когда их умоляют, даже когда видят, что там дети, женщины, старики. Приказ есть приказ.

Это смотрелось жутко и страшно. Но ещё куда более жутко смотрелась стена из падающего снега. Он ещё не перешагнул Амур, а всё так же хоронил под собой Китай, заваливал улицы, дома, машины, превращая город в белое безмолвие, в котором копошились чёрные фигурки безумцев. Но это лишь вопрос времени… Вопрос времени, когда снег принесёт с собой смерть уже на русскую землю.

— Что же делать… — Яша опёрся на подоконник, чувствуя, как холод от пластика проникает в ладони, и думал, как ему быть.

Нужно было уезжать, и собственное тело упрямо подталкивало его к этому решению: напряжённые мышцы тянули вперёд, дыхание сбивалось, словно организм уже начал бегство, ещё до того как разум окончательно согласился. Но стоило Яше представить последствия, как этот порыв упирался в глухую стену страха. Ведь если он не явится на службу, ему легко пришьют статью, и это уже не абстрактная угроза, а вполне реальная перспектива с военным трибуналом.

За последние двое суток мобилизовали всех, у кого находился хотя бы малейший полезный навык или опыт. Формально военное положение и режим чрезвычайной ситуации так и не объявили, но фактически город уже жил по их правилам: действовал режим повышенной готовности, введённый на основании закона о защите населения при угрозе вооружённого конфликта, который позволял привлекать граждан к службе без их согласия. Границу с Китаем перекрыли наглухо, транспорт разворачивали, китайцев на родину не выпускали.

Всех, кто попал под мобилизацию, обязали находиться в полной готовности. Людей вытаскивали из отпусков, снимали с больничных, некоторых буквально забирали из дома без разговоров, под подпись и с жёстким сроком явки. Пропустить дежурство или просто не выйти на работу означало одно: дезертирство, с соответствующими последствиями.

Страх не отпускал парня, он сидел где-то глубоко, холодный и вязкий, и разрастался с каждой мыслью. Яша боялся не столько за себя, сколько за тех, кто мог статься без его защиты. Перед глазами встала беспокойная, но простая и добрая бабушка с её медлительной походкой, которая не сможет в случае чего позаботиться ни о себе, ни о Соньке. А сама Сонька, слишком маленькая, чтобы понять, что происходит, но достаточно взрослая, чтобы испугаться по-настоящему.

Нет, их нужно было увезти! Эта мысль вгрызалась в голову настойчивой пульсацией, отдавая тяжёлой болью в висках и не позволяя сосредоточиться ни на чём другом. Она возвращалась снова и снова, накатывала волнами, словно затяжной приступ мигрени, от которого невозможно ни спрятаться, ни отмахнуться. Нужно вытащить их отсюда, спрятать, увезти хоть куда-нибудь. Любое место подойдёт, лишь бы подальше от надвигающегося кошмара, который уже ощущался в воздухе, как перед грозой.

Конечно, Яша, будучи обычным инспектором таможенной службы, не имел ни малейшего представления о том, что на самом деле происходит по ту сторону границы. После её закрытия их пункт пропуска фактически был заблокирован. А их самих вместе с пограничниками и некоторыми военными выставили на временный контрольный пост, развернув его в паре километров от границы. Дальше никого не пускали.

Его работа стала простой и от этого только утомительной: останавливать машины, проверять документы, коротко объяснять ситуацию закрытия моста и границы, и разворачивать обратно. Иногда приходилось повторять одно и то же десятки раз подряд, глядя в уставшие, раздражённые или откровенно напуганные лица. Китайцев, которые пытались прорваться к пункту, приходилось разворачивать особенно жёстко без лишних разговоров, под контролем военных, потому что приказ был однозначный: никого не пропускать.

До него доходили лишь обрывки, тревожные слухи, чужие пересказы, догадки, обросшие страхом и болезненным воображением. Люди говорили разное: одни клялись, что там дерутся прямо на улицах, другие уверяли, будто толпы набрасываются друг на друга без всякой причины, а кто-то, пересказывал совсем уже дикое, про каннибалов и про вспышку неизвестной заразы, от которой люди теряют рассудок.

И всё же кое-что он видел своими глазами, и вот от этого его и потряхивало. Несколько человек на набережной Хэйхэ внезапно набросились на женщину, сбили её с ног и навалились сверху, вцепляясь в одежду, в руки, в плечи, дёргая и прижимая к земле. С расстояния да сквозь снег невозможно было разобрать, что именно там происходит, да и сознание упрямо отказывалось складывать увиденное в единую, пугающую картину. Любые разумные объяснения рассыпались, так и не успев оформиться в чёткую мысль. Информации в лоб не было. Даже военные, судя по обрывочным разговорам, не владели полной картиной и получали приказы без объяснений, действуя вслепую. Настоящие сведения, если они вообще существовали, оставались где-то наверху, у тех, кто принимал решения и не считал нужным делиться ими с остальными. Что уж говорить о нём...

— А ты цё не спишь? — раздался тоненький голосок, и Яша обернулся.

Малышка, потирая кулачками сонные глазки, вошла в кухню. На ней была длинная ночная рубашка с единорогами, волосы растрепались, и в целом она была похожа на маленькое привидение.

— Я взрослый, не сплю сколько хочу, — он подошёл к ней, подхватил на руки, чувствуя, какая она лёгкая и тёплая. — А ты чо не спишь, а?

— Да бабушка бу-бу-бу… бу-бу-бу… — Соня сморщила носик, передразнивая бабушкино бормотание. — Разбудила меня своим ворчанием… Я уже почти спала, а она опять: «Ой, батюшки, ой, матушки»…

Девочка вдруг замерла, глядя в окно поверх Яшиного плеча. Её зелёные глазёнки округлились, стали огромными, как два блюдца.

— Ой! — выдохнула она. — Это что? Пожар?!

— Да, Сонь… — Яша вздохнул, не зная, что ещё сказать. — Пожар.

— А поцему же его не тушат?

— Тушат, тушат… — Яша поцеловал её в макушку, чувствуя запах детского шампуня. — Иди досыпай, уже поздно.

— Не могу… — Соня надула губки. — Мне нужны ушки… Вон! Слышишь? — Она указала пальчиком в сторону бабушкиной комнаты, откуда действительно доносился мощный, раскатистый храп. — Она теперь храпит как динозавр!

— Да уж, бабуля у нас всех своим храпом разбудит, — Яша улыбнулся, несмотря на тяжесть на душе.

Он поставил Соню на пол и потянулся к полке, на которой в хаотичном порядке стояла всякая всячина: шкатулки, жестяные баночки, сломанные часы, коробочки. На самой верхней полке, куда Соня не могла дотянуться, лежал