Дневник офицера - Абу Сарсенбаев

сжечь на лопате, а теперь прилетел убивать! Уже убил, верно…» И тут я слышу хриплый шепот: «Зе-и-ин!..» Я зажмурился покрепче. Опять шепот еще ближе: «3-зе-ин!.. Странно — голос жалкий, дрожит как будто, не баксы. Приоткрываю чуть-чуть один глаз — вижу: стоит надо мной дядя Кареке, наш сосед. Увидел, что я открыл глаза, подхватил меня на руки. «Жив?! Дорогой!.. Я думал — в тебя попал. Откуда ты взялся?»

Ну, тут уж я дал волю слезам — так зашелся, что не остановишь. Кареке понял в чем дело, вздохнул, как кузнечный мех, погладил меня по голове своей огромной ручищей: «Потерпи, дорогой!» Посадил он меня себе на спину, своего охотничьего беркута посадил на плечо и зашагал к аулу. Больше я матери уже никогда не видел.

— И не знаешь, что с ней?

— Умерла она скоро. Баксы оказался плохим человеком! Очень плохим. Недаром я его так ненавидел — дети чуткие, они чувствуют плохих людей…

Мы молчим. Смотрим на темнеющие облака. Из блиндажа высунулась чья-то голова, потом показался сам Гриценко и неторопливой солидной походкой направился к нам. Обращаясь дипломатично ко мне, а не к Зеину, он принялся тоном огорченной няньки отчитывать его:

— От, товарищ старший лейтенант, побачьте. Та разве ж цэ дило, щоб человек с задания до блиндажа вэрнувся и битых два часа не евши сидел? Хлопцы и котелки свои повымывать вже успели, а товарищ старшина, замест борща з мясом, самокрутку жуеть. Опять же и гость у вас, товарищ старшина, голодный. Это я вже и не знаю, по какому такому порядку положено?!

Через несколько минут мы сидели в блиндаже за тумбой, заменяющей стол, и лениво возили ложками в котелках. Перед нами — специально открытая для нас гостеприимным Гриценко банка консервов и даже водка в двух крышках от фляжек. Но, несмотря на водку, Зеин почти не ест — слишком, видно, устал и взвинчен.

…Поздно уже. Снайперы спят. Сегодня их в блиндаже мало — спать можно с удобствами, а я лежу и слушаю гул орудийных раскатов. Опять началась артиллерийская дуэль. Тихонько встаю и выхожу из блиндажа, сажусь на то же самое поваленное дерево у входа. Через несколько минут появляется Зеин.

— Не спится, агай?

— Не спится. А ты что же?

— Я теперь долго не засну.

— Все вспоминать будешь? Вспоминай вслух.

— Хорошее или плохое?

— Хорошее. О невесте своей расскажи!

— Нет у меня невесты. Была одна девушка… Не знаю, где она.

— О ней и расскажи.

— А вы, агай, помните свою первую любовь?

— Дорогой, я уже в таком возрасте… У меня жена, дети!

— А у меня — никого. Кроме дяди… Но эту девушку я не забыл бы все равно, даже если бы у меня была жена и трое детей! Мне кажется, что первую любовь никто не забывает. Вот многие говорят, что любви с первого взгляда не существует, что это только выдумки поэтов. Неправда, такая любовь есть, и она самая сильная. Я эту девушку с первого взгляда полюбил. А встретил ее случайно — в поезде. Вот тоже, говорят: «Ах, в поезде!.. Ну, это не серьезно! Если в поезде — какая это любовь?! А иногда за три дня человека можно лучше узнать, чем за три года. В поезде люди все эти три дня вместе проводят и откровеннее становятся — тут уж человек иногда расскажет такое, чего самому близкому другу не расскажешь. Бывает ведь так?

— Бывает.

— Я тогда домой ехал из Москвы, на каникулы. На второй курс перешел. В пашем поезде одни студенты ехали, пожилых людей совсем не было. Девушки. Одна другой красивее. Но ее я сразу заметил. У нее такие глаза, что не заметить их невозможно — как звезды! Огромные, синие, ярче неба. А волосы… упадет на них луч солнца, и они засияют, сделаются совсем золотыми. Я ее увидел, еще когда она в вагон входила, и подумал, что она из солнца. Она ехала в соседнем купе и проходила мимо меня. Пройдет и не взглянет. «Ну, думаю, пропал ты, Зеин! Совсем пропал!» А у нас купе заметное было — ребята подобрались все с хорошими голосами, — всю дорогу пели. Особенно по вечерам. Вечером у нас весь вагон собирался. Меня они уже профессионалом считали, а я только на второй курс перешел. Все время просят: «Спой! Спой!» Я уже и лениться стал. Надоело. А когда появилась та девушка — сразу запел! Старался больше, чем на экзаменах. Я ведь много песен знаю — и казахских, и русских, и украинских. Вот я душу и выливал… Она вошла к нам в купе. Ну тут уж я готов был не то что петь, а голос сорвать, только бы она не уходила. Она сидит, слушает, изредка скажет: «Вот эту спойте…» И я до утра, до хрипоты готов был петь.

— У нас в купе и раньше гостей хватало, а тут, когда появилась она, — просто клуб сделался. Откуда-то аккордеон принесли, танцы начались. Я танцор неважный, наши танцы — еще куда ни шло, а московские… танго, вальс! Этого я никогда не умел. Смущался, правду говоря, странно мне тогда казалось при всех девушку обнять. Но тут не хотелось, чтобы она с другими танцевала, сразу и вальсу научился и танго. Она сама меня учила. Поезд у нас был не скорый — пассажирский, «Максимка», ползет едва-едва, на каждом полустанке останавливается; то в степи станет и стоит, то на станции его отодвинут на запасной путь. А мы рады — тут у нас главное веселье и начинается, танцы прямо у вагонов! Катя только со мной все время! Танцуем.

На третий день мы уже часами простаивали вместе у окна или в тамбуре. Ветер бьет в лицо, треплет волосы, а мы ничего не замечаем — стоим, говорим обо всем. Она мне все про себя рассказала… Украинка она, фамилия ее Тарасенко; родители умерли… Ей и лет столько же было, сколько мне, — девятнадцать. Только что окончила медтехникум, ехала погостить к старшей сестре. Та возле Аулие-Аты[3] живет… О чем мы говорили? Да обо всем. Я ей сказания наши рассказывал: «Кыз-Жибек», «Козы-Қорпеш и Баян-слу»… Плохо еще тогда по-русски говорил, с сильным акцентом; иногда даже слова неправильно выговаривал. А она не смеялась — поправит изредка, а так даже не замечает…

Доехали мы до Кзыл-Орды. Мало уже времени осталось вместе быть. А я ни о чем не думаю, мне кажется, что так все и останется навсегда. Отъехали немного