По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

нашего соединения в радистах, но и покончить с незаменимостью радистов. Кроме того, но это, как говорится, «особь статья», нам нужны были радисты из местных жителей, знающих язык и здешние обычаи, имеющих к тому же какую-то побочную специальность, чтобы легально жить в городах и крупных населенных пунктах. Через этих товарищей мы могли бы держать непосредственную связь с нашими разведчиками.　

* * *　

Недолго был Перевышко начальником штаба. Как только представилась возможность, я назначил его командиром отдельного отряда, отправляемого под Олевск. Он сам просился. Заместителем себе он выпросил Генку Тамурова.　

За время работы на Центральной базе наши штабисты успели присмотреться к Перевышко, и Хомчук, человек пунктуальный и аккуратный, смотрел на него с некоторой долей недоумения. Говорил: «Ты какой-то буйный». Это вот слово «буйный» так и прилипло к Сашке, да он и сам не отказывался от него, как от партизанской клички. Под Олевск пошел отряд Буйного, радиограммы свои Перевышко зачастую подписывал этой кличкой, и фашистское командование в своих листовках метало громы и молнии против «банды Буйного».　

* * *　

Среди оружия, отправленного первой бригаде, было несколько маузеров. А маузеры у нас считались почетным оружием, их как награды вручали наиболее достойным партизанам. Получали мы их в неприглядных брезентовых кобурах военного времени, но наши хлопцы сами навострились делать изящные деревянные колодки, да еще с резьбой: звездочка посредине, а по бокам узорчатая каемочка. Это считалось особенным шиком. Как гордились маузерами, как ценили их, видно хотя бы из того, что Крывышко даже заплакал, когда Батя за какую-то провинность отобрал у него маузер. «Был удостоен и не сумел сохранить», — жаловался он Есенкову. И, конечно, каждый тянулся, каждому лестно было получить это почетное оружие.　

По списку, составленному мной, Перевышко торжественно передал награжденным присланные маузеры. И у тех, кто не получил награды, но считал себя достойным ее, тоже разгорелись глаза. Со следующей связью, пришедшей на Центральную базу уже в октябре, они засыпали меня просьбами. Каждый по-своему, кто попросту, а кто и с хитростью, старались они доказать свое право на получение маузеров или хотя бы вообще какого-нибудь личного оружия.　

«Дядя Петя, — заканчивал свое письмо Воронов, — я к Вам с большой просьбой. По возможности, вышлите мне на память маузер. Буду ждать от Вас лично».　

«Если только возможно, — писал «Седой капитан», Кратюк, выполнявший обязанности комиссара бригады, — прошу на мою старость передать какую-нибудь «пушку», буду очень благодарен».　

Сивуха напоминал:　

«Товарищ командир, прошу Вас: Вы обещали мне маузер и сапоги, но сапоги я уже получил, за что очень благодарю Вас, а маузер без Вас не смогли дать. Кстати, к Вам едут связные: прошу, если можно, передайте через этого вручителя письма. Если нет возможности передать новый, то, прошу, передайте мой старый с колодкой, который я отдал для ремонта Сидорчуку. Пусть будет у меня от Вас память — от своего партизанского командира».　

А вот строки из покаянного письма В. Виноградова:　

«Дядя Петя, хотя я сделал при Вас плохо и Вы меня поругали, но и было за что — водка все наделала… Дядя Петя, у меня к Вам просьба. Я не буду просить автомат, потому что я их делаю сам, — нас два воентехника, и мы этим заворачиваем. Но вот насчет личного оружия плохо, и поэтому я Вас прошу: если можно, вышлите мне　какое-либо личное оружие, за что буду очень благодарен. Со следующей связью, возможно, вышлю сделанный нами автомат — посмотрите нашу работу…»　

* * *

Немало откликов вызвали и письма от родных, которые я отправил с первой связью. Еще в Москве я понял совершенную мной ошибку. Очень многие наши партизаны из военнослужащих числились на Большой земле пропавшими без вести, и очень немногие из них — те, с кем я виделся непосредственно перед отправкой в Москву, — сумели дать мне какие-то поручения или написать письма. Некоторые даже не знали, что меня вызывают в центр, — слишком уж быстро это решилось. А ведь я мог захватить с собой списки наших бойцов с их домашними адресами, мог бы написать семьям о пропавших отцах, мужьях и сыновьях — и теперь они тоже получили бы вести из дому. Каждому понятно, как дороги эти вести, как помогают они в трудную минуту, как они поддерживают бодрость солдата. Пусть даже и не все радостно в этих письмах — только бы знать…　

Вот и теперь товарищи, получившие такие вести, писали мне, желая поделиться с кем-то своими чувствами, и я невольно становился соучастником их радостей и их горя.　

Яковлеву писала жена, работающая теперь в Казани, — она жива и здорова, счастлива, что он нашелся, а это самое главное. Чернова порадовало известие, что брату его, летчику, присвоено звание Героя Советского Союза. Камышанский, получивший из дому два письма, подробно и не без гордости писал мне о своих родных: «…Старший брат погиб, два брата ранены и уже работают после болезни, один — неизвестно где. Два племянника тоже на фронте, один был ранен, теперь работает в Новосибирске, другой — на фронте. Сестрин муж тоже на фронте — пулеметчиком. И все мы хотим одного, общего». Без объяснений понятно было, чего хочет эта семья, давшая родине восемь солдат.　

Два с лишним года тянулась война, и на Большой земле кое-кто успел заочно похоронить пропавших без вести воинов. Иные жены, уставши ждать, снова вышли замуж. Так получилось и у командира одного из наших отрядов Никиты Зубкова. Мы его знали еще по Белоруссии — доброго товарища, смелого и сметливого партизана. И дисциплину в своем отряде он умел поддержать, и бойцы его любили, а вот жена… Нет, наверное, плохо она его любила, если сумела позабыть и утешиться с другим мужем. Горькое письмо получил Никита от матери и тяжело переживал измену. И мне было обидно за него, обидно за его разрушенную семью. И снова подумалось о тех, кого на Большой земле все еще считают пропавшими без вести.　

* * *

Большая земля стала к нам значительно ближе и связь с ней мы могли поддерживать не только по воздуху. В систему вошел переход людей через линию фронта. Он, конечно, сопровождался большими трудностями и большим риском, но совершался, как это ни странно, быстрее, чем переброска на самолетах. Ведь на базах нашего хозяйства аэродромов не было, самолеты сбрасывали нам людей и груз, не приземляясь. Чтобы лететь на Большую землю, мы