Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

– Скоро найдешь себе новых друзей, ja[13]?

Он улыбнулся и вышел, а я долго отмывала щеку под краном на кухне.

Диаманты быстро собрали спрятанные в моей комнате вещи. Но пани Диамант сказала, что стол и стулья остаются мне. Она поцеловала меня в лоб, а пан Диамант с покрасневшей щекой, согнувшийся под тяжестью тюка на спине, пожал руку. Хенек попрощался со мной кивком, а Изя поцеловал в губы. Макс в это время изучал трещины на потолке.

– Дождись меня, – сказал Изя.

Когда за ними закрылась дверь, я подошла к окну и распахнула его настежь. Вереница евреев, несших свой скарб в руках или толкавших перед собой тележки, двигалась вдоль по улице мимо железнодорожной станции, и я слышала проклятия, выкрикиваемые им вслед теми же людьми, которые годами покупали в магазине у пани Диамант блины и содовую, крекеры и сыр.

– Собаки!

– Паразиты!

– Грязные жиды!

Я заперла входную дверь, зашла в свою новую комнату, закрыла ее на ключ, забаррикадировала дверь стулом и легла. Я проплакала до самой темноты, пока на улице не установилась мертвая тишина. Не слышно было шагов по скрипящим ступеням. Ни отдаленных голосов, ни хлопающих дверей. В доме жили евреи, и теперь он стоял пустой, как свежевыкопанная могила. И я была в нем совсем одна. Я смотрела, как шевелятся на стенах тени. Мне представлялась мягкая поступь крадущихся по коридору блестящих сапог. И мне не с кем было поговорить. Некому рассказать. Мне нужна была моя мать рядом. Мне нужна была пани Диамант. Мне нужен был Изя. Покрытая испариной, я вцепилась в одеяло на груди.

Мне было очень страшно.

Следующим утром я надела старое пальто пани Диамант, которое она отдала мне взамен изрезанного, и высунула нос из дверей отзывавшейся эхом квартиры. Я переступила через порог, сделала шаг, потом другой, пока не оказалась на лестнице. Буквально скатившись по ступеням, я выскочила в тихий внутренний двор, где не видно было обычно игравших здесь детей. Промчавшись через подворотню дома № 7 по улице Мицкевича, я завернула за угол и перебежала по маленькому мостику на другую сторону железнодорожных путей. Район за станцией был превращен в гетто, и здесь мне пришлось остановиться.

Вся территория была окружена оградой из нескольких рядов колючей проволоки; внутрь вели ворота, сколоченные из свежевыструганных досок. Немецкий полицейский прохаживался взад-вперед перед воротами и, поймав на себе мой взгляд, что-то выкрикнул и направил в мою сторону автомат. Я побежала обратно вдоль железнодорожных путей, потом вдоль ограды, пытаясь найти, где она заканчивается, но все дороги, ведущие в гетто, оказались заблокированы. Евреев вовсе не «переселили». Их превратили в заключенных.

Я бродила по улицам Перемышля весь день. Смотрела на груды битого кирпича на месте стоявших здесь прежде зданий, заглядывала в витрины магазинов, видела шедших со смены или на смену фабричных рабочих – фабрики теперь принадлежали немцам. Я говорила себе, что ищу работу, именно из-за этого и брожу по городу, а вовсе не потому, что мне одиноко и страшно возвращаться домой.

Я прочитала объявление «Требуется помощница» в витрине парикмахерской и выяснила, что не смогу получить работу где бы то ни было, поскольку у меня нет правильных документов. Мои были польскими, а нужны были немецкие. Я отправилась в бюро трудовых ресурсов в здании городской ратуши. Низкорослый немец за конторкой, поправляя пальцем очки в металлической оправе, объяснил мне, что моих польских документов недостаточно, поскольку я не предоставила свидетельство о рождении. Я могу быть цыганкой. Я даже могу оказаться еврейкой. Чтобы получить нужные бумаги, сказал он, мне необходимо иметь с собой фотографию (на которую у меня не было денег) и свидетельство о рождении (которого у меня никогда не было). У вас их нет? В таком случае, может быть, найдется кто-либо знающий вас с самого рождения? Кто-нибудь, готовый под присягой подтвердить ваше имя, национальность и вероисповедание. Тоже нет? Тогда auf wiedersehen[14].

Я вернулась домой, не зная, что делать. Закрыла за собой дверь, стараясь сделать это бесшумно, страшась перекатывавшегося по пустой квартире эха. Внезапно резко хлопнула дверь. Где-то внизу. Послышались шаги – кто-то шел вверх по лестнице – быстрее, еще быстрее, и в такт им бешено колотилось мое сердце. Кто-то постучал в дверь комнаты напротив. Потом вновь раздались шаги, теперь уже стучали в мою дверь.

– Можно? – проговорил голос снаружи. Молодой. Женский. Я чуть приоткрыла дверь и разглядела улыбку. Распахнула дверь и увидела молодую женщину в голубом платье с рисунком, слегка покачивавшуюся на каблуках.

– Меня зовут Эмилька, – представилась она. – Я получила комнату на первом этаже, но мне здесь как-то боязно. Все комнаты пустые, двери заперты. Здесь чересчур тихо, и да, у меня есть сахар. Не слишком много, но есть, и я подумала, что, может быть, вам захочется чаю. Ой, то есть я имела в виду, что, возможно, вы тоже считаете, что этот дом чересчур большой, и захотите выпить со мной чаю. Пока у меня есть сахар…

– Да! – воскликнула я, прежде чем она закончила.

Ее улыбка стала еще шире.

– Тогда я сейчас! – И она побежала вниз по лестнице.

Я поспешила к себе в спальню, затолкала коробки под кровать, набросила одеяло поверх смятых простыней и ночной рубашки, повесила четки на спинку кровати и поправила изображения Иисуса и Девы Марии на подоконнике. После этого затопила маленькую плиту. Эмилька прибежала, неся с собой чайник, две чашки, чайную заварку и сахар в бумажном пакете; на этот раз, когда стемнело, моя комната показалась мне особенно уютной, ничто в ней не напоминало о кошмарах прошлой ночи.

Эмильке было двадцать три, католичка, как и я, шатенка с веснушчатым носиком, она работала в фотоателье. Девушка была в ужасе от того, во что немцы превратили Перемышль. Когда наконец поезда начнут ходить как следует и она скопит достаточно денег, то вернется к своей семье в Краков. Или, может быть, русские снова придут. Или же война скоро закончится, и все будет как раньше. Но на сегодня мы хозяйки в этом доме, правда? Королевы в царстве пустых комнат. Мы сможем все здесь устроить по своему вкусу, не так ли?

Она притащила снизу матрас и в эту ночь спала у меня в комнате, и мы уже не боялись тишины,