Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

окопу никак не могла – четыре раза подступались, а потом эвакуировать опять же из-за обстрелов не получалось. Видно, дрон следил. Да еще плохо подмерзшее болото по пути пришлось пересекать. Только глубокой ночью доставили меня ребята в полевой госпиталь. Пусть израненного, с обмороженными ступнями, но живого. По гроб благодарен буду я им. А дальше по известной схеме: из полевого в сортировочный госпиталь, а оттуда – сюда, в Подмосковье, в этот реабилитационный госпиталь раны зализывать.

– Долго тебе эти раны придется зализывать, – сказал Говоров.

– Долго, Иваныч, – согласился Яресько. – Как и тебе. Без ноги остаться – мало хорошего. Но все равно это уже куда более веселая песня. Главное, что мы живы!

Слушая Победоносца, Витек вспомнил замечательную книжку о советском летчике Маресьеве «Повесть о настоящем человеке», которую учительница литературы рекомендовала прочитать после восьмого класса на летних каникулах. Его привлекло тогда название книги и то, что она о военном летчике. А, раскрыв книгу, не мог от нее оторваться. А теперь вот Яресько. Тоже ведь «настоящий человек», хоть и не летчик!

– А мне, Витек, про себя и сказать нечего, – вступил в разговор Чумичев. – Биография у меня неинтересная. Мы с Жоркой одногодки. И коллеги. В том смысле, что оба с деревоперерабатывающим производством были связаны. Только он в Череповце, а я в Сибири, на Братском целлюлозно-бумажном комбинате. И профессии у нас схожие. Жора – наладчик оборудования, я – слесарь-электрик электрооборудования. Но самое забавное, что мы с Жоркой срочную в одной роте проходили, хоть и с разных концов страны призвались. А теперь вот в одной палате лежим. Случается же такое!

Когда мобилизовали, я даже обрадовался. Думал, что будет, как с Грузией: повоюем недельку, принудим укропов к миру и по домам. Да и просто хотелось обстановку сменить. Дома тучи сгущались, с женой нелады, скандалы. Надеялся, побудем какое-то время с ней в разлуке, а вернусь – отношения наладятся. Но все пошло как-то не так. И война затянулась, и тучи мои не рассеялись. Сколько писем отправил, ни на одно не ответила…

А в госпитале как оказался? Да, почти, как и тебя, Витек, обрезала меня шальная осколочная мина. И вот что удивительно: четыре месяца пробыл «за лентой» – ни царапины! А как вывели с «передка» и доставили на переформирование, сразу, хоп, минометный обстрел, осколочная мина прилетела, а я отбежать на безопасное расстояние не успел. И, нате вам, пожалуйте, осколочное ранение. Мало того, на другой день повезли в госпиталь извлекать осколки из ноги. И только начали движение в зону эвакуации, снайперу на мушку попался. Он мне, гад, на другой ноге голеностоп разворотил. В госпитале осколки вытащили, нога уцелела, а голеностоп спасти не смогли. Вот, Витек, тебе и «пуля-дура». Валяюсь теперь в госпитале уже в два раза больше времени, чем воевал…

Глава 5. Страшнее перевязок пыток нет!

1

И начались знакомые Сенчукову по прежним госпиталям будни, регламентированные строгим распорядком дня, расписанным по пунктам и вывешенным в рамочке во всех палатах на самом видном месте. Большая часть больничного времени отводилась (особенно у недавно прибывших) визитам к врачам, а также различным лечениям и процедурам: от физиотерапии и массажа до лечебной физкультуры и других видов медицинской реабилитации.

Проще, да и легче всего, поскольку он их никогда не боялся, было с уколами. Тем более поначалу, когда медсестра Любимцева делала Витьку их прямо на его койке. Она оголяла его ягодицы, слегка поглаживая, определяла место, наиболее подходящее для укола и, как бы играючи, всаживала иглу шприца. Витек даже почувствовать ничего не успевал. А Чумичев, наблюдая за «иглоукалыванием» Любимцевой, однажды с восхищением заметил:

– Как это у тебя, Света, все ловко получается: хоть сидя можешь шприц всадить, хоть стоя…

– Да, Жека, хоть в прыжке! – засмеялась медсестра.

Но самой болезненной, жестокой и ненавистной из всех процедур, по единодушному мнению пациентов хирургического отделения, была перевязка. Настоящей пыткой она казалась. Особенно ампутированным. Даже тертые бойцы, на полях сражений отважно смотревшие смерти в глаза, заходили в перевязочную со страхом. И Сенчуков с первого же посещения место это возненавидел и на все сто был согласен с теми, кто называл его «камерой пыток». А так как после нескольких операций культи, особенно ног, сильно мокрили, бинты протекали, а, подсыхая, прилипали, будто намазывали их каким-то особо сильным клеем, из-за чего на перевязках бинты отрывались чуть ли не с кожей. И поначалу медсестры перевязывали Сенчукова только в присутствии лечащего врача прямо в палате. Сопалатники при этом срочно покидали ее, дабы лишний раз не травмировать собственную психику.

Первую перевязку на следующий день после прибытия в госпиталь делала ему Валентина Федоровна. Когда она отдирала присохшие бинты, у Витька́ темнело в глаза. Он громко стонал от боли, а слезы, помимо воли, сами катились по щекам.

– Терпи, казак, атаманом будешь! – ободряла Валентина Федоровна, а Витек возражал сквозь слезы:

– Никем я уже не стану.

– Может, и так, – соглашалась медсестра, – но все равно терпи. Бог терпел и нам велел!

Но даже когда перевязывала легкая на руку Светлана, было ненамного легче.

– Ну, почему так больно-то?! – удивлялся и негодовал Сенчуков.

– А потому, Витек, что госпиталю хронически не хватает самых необходимых и, как правило, «копеечных» препаратов и расходных материалов. Элементарной перекиси водорода нет в достатке или, скажем, хлоргексидина, который используют при смачивании ран и снятии повязок. Ихтиоловой мази и даже бинтов в нужном количестве нет. Поэтому нам, медсестрам, старые бинты отдирать от кожи приходится часто «на сухую», а это, мой хороший, как ты успел на себе убедиться, не просто болезненно, а мучительно. Ты еще терпишь, а некоторые раненые не выдерживают и сознание теряют.

– А под наркозом перевязки нельзя делать?

– Можно, Витек. Но его тоже не хватает. Если мы наркоз пустим на перевязки, то тогда, боюсь, операции придется без наркоза делать. Так что из двух зол выбираем меньшее: экономим на перевязках.

– Несчастные раненые! На войне пострадали, в госпитале снова страдать приходится. Почему так?

– А вот так нас снабжают, Витек. Чем ближе к передовой, тем лучше снабжение. Прифронтовые госпитали мало в чем нуждаются. А мы далеко от войны, мы – тыловые, нас снабжают по нормам мирного времени и не учитывают, что поток пациентов из-за войны и у нас очень быстро растет. Все лимиты трещат по швам. Потому и не хватает даже самого необходимого. При нормальном снабжении разве стали бы мы отдирать бинты от ран «с мясом». Думаешь, мы не понимаем, что это боль адская? Понимаем, но вынуждены экономить. И просить родственников,