Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

– Там же тётя Люда с внучкой… – прошептала Саша.

Татьяна закрыла детям уши.

…Богдан плакал от голода. Голос у него был тонкий, пронзительный, и от этого крика у Татьяны ломило виски. Она пыталась кормить его грудью, но молоко пропало – так бывает, когда тело само живёт в режиме выживания. Татьяна развела смесь на воде из унитаза – батареи уже текли, и другого выхода не было. Дима уснул, прижав к животу пустую бутылку: «чтобы не урчало».

Саша в темноте рисовала на стене пальцем:

– Это наш дом. Вот дерево. Вот солнце. Вот мы…

Ночью кто-то из соседей решился пойти за водой – и не вернулся. До рассвета стояла тягучая тишина, а утром, когда люди осторожно вышли во двор, перед ними открылась страшная картина: от соседнего подъезда уцелела только одна стена. На ней висели фотографии Люды – её свадьба, выпускной внучки, рыбалка с мужем. Всё вокруг было разворочено в щебень и гарь, а эти снимки словно упрямо продолжали жить, глядя с бумаги в лица тех, кто ещё остался.

Так прошло без малого две недели.

Татьяна стояла у окна своей квартиры на третьем этаже. Вернее, смотрела в чёрный квадрат, затянутый полиэтиленом, который хлопал на ветру. Стекло выбило ещё тогда, две недели назад, в первый день (и ночь) обстрелов. Тогда же снесло половину балкона. Но стены уцелели. Как, собственно, и квартира.

Четырнадцать дней, которые слились в один долгий кошмар: грохот, от которого сжималось всё внутри, плач детей, пыль, просачивающаяся, казалось, везде… и вечный, непреходящий страх.

Дима перестал говорить на третий день.

Выходить на улицу было страшно. Но ещё страшнее было и жить, и возвращаться в квартиру – из подвала, в котором пережидали самые страшные обстрелы.

Подниматься по тёмной лестнице, заваленной штукатуркой, и видеть свою жизнь, распахнутую настежь – с выбитыми окнами, с осколками любимой вазы на полу, с холодом, который въелся в стены. Их половина дома устояла, но вместо соседнего подъезда зияла страшная дыра. И каждый новый взрыв заставлял ждать – не их ли очередь пришла?

Решение уезжать родилось не сразу. Сначала была надежда: «Вот-вот всё кончится». Потом – отчаяние: «Мы не переживём ещё одну ночь». А потом пришли знакомые из районной администрации – порядочные, очень уставшие люди, которые просто сказали: «Район будет под обстрелом. Дальше будет только хуже. Уезжайте, пока можете».

Оставаться больше было нельзя. Машину нашли соседи – раздобыли где-то старенький микроавтобус. Собрались быстро, почти ничего не взяв. Только документы, фотоальбом, тёплые вещи и любимую игрушку Димы – игрушечного пса, подаренного отцом до войны. На Новый, совсем теперь уже далёкий 2021 год…

Нет, взяли ещё пачку подгузников – последнюю.

На следующий день «микрик» с теми, кто решился уехать (а многие боялись покидать свои квартиры и выдвигаться «в неизвестность»), тронулся.

Татьяна держала на коленях Богдана, закутанного в три разноцветных шарфа. Дима, обессиленный, уснул, уткнувшись лицом в рюкзак с их последними пожитками.

Почему – в Урзуф?

Потому что там когда-то жила бабушка Татьяны, да и сейчас были родственники. Потому что это место на берегу моря всегда казалось ей безопасным, далёким от всего. Маленький посёлок с большой историей.

Ей вспомнились бабушкины рассказы. Посёлок, основанный в 1809 году греками-переселенцами из крымского селения Урзуф. Название – искажённое «Херсонес». Они бежали когда-то от преследований, искали новую жизнь на азовском побережье. И вот теперь их потомки снова бежали сюда – от войны.

Дорога на Урзуф была разбита. Водитель – пожилой дядька, знакомый, которого чудом удалось найти в этой круговерти, – всё время приговаривал, не глядя по сторонам:

– Проскочим, девоньки, проскочим…

Саша прижалась к холодному стеклу и смотрела в никуда. На обочине стоял сгоревший танк, чёрный, перекошенный, а рядом – тоненькое деревце. Ветер трепал его листья, и казалось, будто оно машет им вслед, подбадривая: «Держитесь».

Пассажиры «микрика» молча смотрели в окна на проплывающие мимо разрушенные дома, сгоревшие машины, людей с огромными узлами. Саша, обнимавшая Татьяну, вдруг спросила шёпотом: «Мы теперь всегда будем жить в машине?»

Урзуф встретил их тишиной и запахом моря. Посёлок был переполнен беженцами.

Их приютила у себя дальняя родственница, тётя Галина, в своём небольшом домике с зелёными ставенками.

В первую ночь Татьяна не могла уснуть. Она вышла во двор, села на старую скамью под яблоней. Старая – та самая, с которой Татьяна в детстве собирала яблоки.

Шум моря был таким мирным, таким непохожим на войну.

Но… он был другим, не таким, как в её детстве.

Чудился ей в нём отзвук далёкого грома – или это просто в памяти звучали взрывы? Отзвук канонады, приглушённый расстоянием, но всё ещё живой.

Она смотрела на звёзды – яркие, безразличные. И думала о том, что их квартира в Мариуполе теперь – просто каменная коробка с пустыми глазницами окон. Дом – это не стены. Дом – это там, где спят твои дети, не вздрагивая от каждого хлопка.

Утром Дима впервые за две недели улыбнулся, увидев море. А Саша сказала: «Мама, пахнет яблоками». И Татьяна поняла – они будут жить. Пусть не так, как раньше. Но будут.

Море лежало спокойное, тёмно-синее, равнодушное к человеческим трагедиям. Улицы были полны людьми – такими же беженцами, с испуганными глазами и узлами с пожитками.

Татьяна смотрела на них и думала о том, что Урзуф уже однажды стал пристанищем для беженцев. И вот история повторилась. Только теперь бежали не от османов, а от войны.

Ночью во сне дети снова крепко обнимали её. И Татьяна поняла – они снова дома. Пусть и в таком, временном, хрупком доме. Но это было лучше, чем подвал в Мариуполе или их разбитая холодная квартира.

…Саша завела календарь на стене. Каждый вечер она рисовала маленький крестик. К первому мая их насчиталось тридцать три.

А в июне пришла весть: в городе стало тише, дороги открыли, люди начали возвращаться. И они решились. Подъезд встретил их тяжёлым запахом извёстки и пыли, густо осевшей на всё: на облупленные перила, на искорёженные почтовые ящики, на детские рисунки в коридоре. Эти рисунки – солнце, домики, цветы – висели, покрытые серым налётом, словно сами пережили войну вместе со стенами.

В квартире всё было непривычно тихо, будто и стены дышали осторожно.

Кухня – окна выбиты, но старая плита уцелела, стояла на месте, как маленький островок привычного быта. На подоконнике валялись осколки стекла, между ними пробивался стебелёк одуванчика.

В детской потолок