Пир победителей - Николай Борисович Макаров

Какую-то странную политику заигрывания с поляками, финнами, западными украинцами затеял Иосиф Виссарионович. Говорят, он очень любит украинские и польские песни, ну так и слушай их тихонечко на своём проигрывателе, подаренном Черчиллем, танцуй гопак-краковяк, зачем их сюда приглашать?

Ох, и намучился Драчёв с этими внезапными друзьями! Сначала чехословацкий пехотный батальон, потом эскадрилья «Нормандия», ставшая потом «Нормандией-Неман», ещё венгерская «Буда», а хуже всех польская и румынская пехотные дивизии, все жилы вытянули из Главного интендантского управления. Корми их, обеспечивай всем нужным и ненужным, обязательным и необязательным, лишь бы только белый польский орёл не вернулся под крылья чёрного немецкого, и вечные перевёртыши не стреляли бы в нас. Ладно, геройские французские лётчики, они появились в разгар Сталинградской битвы, когда никто в мире не знал, чья возьмёт. А остальные-то оборотни приползли под наши красные знамёна уже в сорок четвёртом, а кое-кто и в сорок пятом.

Молотова можно понять, почему он так перед ляхами прогибается, хочет свою вину загладить за пакт с Риббентропом. Но, во-первых, за пять лет до Молотова – Риббентропа поляки первыми подписали пакт Пилсудского – Гитлера, а во-вторых, пока мы в сорок первом и сорок втором с поляками тетешкались, полмиллиона их сражалось под знамёнами со свастикой против Красной армии. Больше чем венгров, румын и прочих европейцев. А теперь гляньте на них, поют своё непонятно что, какое-то «бочка ист пилна потшеба». Бочка им потребна, всё им мало. Смолкли наконец-то, но не потому, что совестно, а просто длинная песня иссякла. А наш Верховный, поваливший в бездну Адольфа, этого параноика, которого все боялись, гляньте-ка, тронут, чуть не прослезился, встаёт, протягивая дрожащей рукою бокал с красным вином в сторону пшеков:

– За настоящую, рабочую дружбу, которая сильнее всякой другой дружбы! За горняков наших и ваших!

В самый раз бы ему тот мундир генералиссимуса, который он с негодованием отверг, а зря, поляки любят фанаберию. Кстати, и звание, такое же как у Суворова, уговорил Сталина одобрить поляк Рокоссовский. Но Константин Константинович, скорее, исключение из общего польского правила, а мундир пошили в мастерской ГИУ пышный, со всякими завитушками, и, главное – с круглыми золотыми эполетами, как у военачальников войны с Наполеоном, бахрома свисает, в ней искорки. Смотрелось вполне оперетточно, и Сталин с юмором отнёсся к такому мундиру: «Я что, румын?»

– Не хотим пить за польскую фальшивую дружбу? – спросил Андрей Васильевич.

– У меня даже квас в горле застрянет, – ответил Павел Иванович, подавляя в себе ненависть и презрение к этим якобы братьям-славянам, пусть они даже самые что ни на есть рабочие и колхозники. Какой огромный кусок хлеба вместо того, чтобы отдать русскому солдату, пришлось выделить этим вертихвостам, зная, что никогда от них не получим благодарности. Стыдно смотреть, как они толпятся у русского стола, не забывая о своём традиционном гоноре, а всё равно есть в них что-то жалкое. И Повелеваныч повторил шутку: – А что они пели-то? Хор испуганных поляков, которых Иван Сусанин завёл в лес дремучий?

– Оно самое, – засмеялся Андрей Васильевич, коему тоже пришлось в своё время отрывать для шляхтичей кусок от родного военно-промышленного пирога. Армия Андерса через Иран переправилась в Европу и там воевала за англичан, отличилась в битве при Монте-Кассино, потеряв в ней убитыми аж целых три тысячи человек, а всем участникам украсили грудь огромными орденскими крестами. Зато под Сталинградом не полегли в ненавистную русскую землю…

Обласкав ляхов, тамада наконец-то оторвался от них и, глядя, как они с неохотой уходят от стола президиума, продолжил заикаться:

– Тэ-товарищи, сегодня среди нас нет нашего дорогого всесоюзного стэ-старосты Михаила Ивановича Калинина, который должен теперь особенно заботиться о своем здоровье.

– А что с ним? – спросил Драчёв у Карпоносова, будто не зная, и на сей раз тот тоже отшутился:

– Рыжиков переел.

– И я предлагаю, – продолжал зануда-тамада, – выпить за пошатнувшееся здоровье одного из славных пэ-представителей русского народа, старейшего члена Центрального комитета большевистской партии, Председателя Пэ-президиума Верховного Совета СССР…

Тут Сталин будто вынырнул из волны своего польского умиления и громко добавил:

– За нашего президента, за Михаила Ивановича Калинина!

– Президента… – сердито фыркнул Хрулёв, и не надо объяснять, что он имел в виду. Мол, как в США Рузвельт, тоже больной. Но Рузвельт, несмотря на свой недуг, в течение всей войны активно работал на посту руководителя государства, всего себя отдавал служению своей американской родине и даже изображал из себя искреннего друга СССР. Что не мешало ему, когда работы над созданием ядерного оружия приблизились к успеху, выступить с предложением бомбить те города Германии, к которым приближается Красная армия, мол, двух зайцев убьём – и немцев, и русских, ибо когда они вступят в город, их будет встречать смертоносная радиация.

Но Рузвельт умер, а Калинин пока жив, ещё только подозревают у него рак кишечника. И Михаил Иванович, болея всю войну, меньше принёс пользы советскому народу, чем Рузвельт американскому. Его использовали как человека-подпись, чтобы не брать на себя ответственность, все документы несли к нему визировать. Умрёт – с него и взятки гладки. Всесоюзный староста… Он что, Минин? Нет, конечно. Кто-то охотно, кто-то равнодушно выпили за человека-подпись, а воскресший Иосиф Виссарионович, перехватив у тамады его обязанности, продолжил, бодрым голосом меняя унылую тональность, заданную Молотовым:

– Товарищи! Президент, это, конечно, хорошо, но я хочу сказать, что хорошая внешняя политика иногда весит больше, чем две-три армии на фронте. Давайте выпьем за здоровье министра иностранных дел, наркома Молотова. За нашего Вячеслава!

– А в пересчёте на самолёты? – донеслось до ушей Драчёва с той стороны, где сидел Фалалеев. Архангел Фёдор пребывал явно в озорном расположении духа. Повелеваныч посмотрел на него и подмигнул другу.

Во время Сталинградской битвы Фёдор Яковлевич выступал главным представителем СССР на переговорах по вопросам создания «Нормандии-Неман» и потом взял шефство над этим боевым формированием, постоянно держал связь с Павлом Ивановичем, делал всё, чтобы облегчить ему задачи по обеспечению французских лётчиков всем необходимым.

Однако сколько французов сражалось за нас и сколько против, несопоставимо. Против нас тысячи – и легион добровольцев по борьбе с большевизмом, и отдельные отряды в составе вермахта, и французская дивизия СС «Шарлемань», целым составом воевавшая на Восточном фронте, а в Берлине с остервенением защищавшая Рейхстаг; за нас – девяносто шесть лётчиков и механиков «Нормандии-Неман», героические французские асы сбили около трёхсот немецких самолётов,