По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

по образованию, он действительно был моряком — морским офицером. Оборонял Севастополь и раненый попал в плен. Вместе с другими фашисты возили его по лагерям военнопленных с фанерной вывеской на груди: «Вот те бандиты, что сопротивлялись в Севастополе». Был он в Николаевском и в Криворожском концлагерях, а потом попал во Владимир-Волынский. Отсюда в феврале 1943 года ему с группой товарищей удалось бежать при помощи волынских подпольщиков. Пришел к нам. Вспоминается, что этот смуглолицый, кряжистый человек поражал нас своим упрямством и дерзостью. Что-то в нем было от «братишек» времен гражданской войны. В наших отрядах он прошел все стадии — простого подрывника, командира группы, начальника заставы, начальника штаба отряда — и вот, после смерти Федорова, командовал одним из передовых партизанских отрядов, идущих на запад. Под его руководством отряд выполнил свою задачу: вышел в Чехословакию, работал там, связавшись с местными антифашистами, и принимал активное участие в Банско-Бистрицком восстании.　

* * *

Тяжелое впечатление произвело на нас известие о смерти Федорова. Маланин прочитал мне радиограмму и остановился, хотя в руках у него был еще целый ворох бумаг. И все в землянке молчали, словно собираясь с мыслями.　

Первым заговорил Перевышко:　

— Еще одна свежая могила. Могила советского офицера на польской земле… А ведь как он хотел побывать в Минске после победы! Хотел повидаться с товарищами, которые помогали ему убрать Кубе… Не дожил.　

— Не дожил, — как эхо, повторил Есенков, тоже присутствовавший в землянке. — Хочется дожить. Каждому хочется. Дожить и вспомнить… Без него соберутся товарищи. Но и его, однако, не забудут. — И с какой-то особенной проникновенной грустью старый сибиряк добавил: — Это уж хуже не придумаешь, если нас позабудут после победы.　

— Нет, Тимофей, не имеют права позабыть!　

— Не знаю… Однако до чего жалко, что на этот раз Павлику не удалось уберечь командира!　

И все мы вспомнили, с какой трогательной заботливостью относился Павлик Демченко к Николаю Петровичу, как зорко оберегал от смерти, подкарауливающей партизанского командира на каждом шагу, как спас от яда в глухой деревне Любомльского района… А на этот раз не смог уберечь.

Группа наших партизан в Чехословакии

Волынские подпольщики

Старая злая пословица говорит, что одна беда не ходит. Так и у нас. Не успели мы еще опомниться после гибели Н. Г1. Федорова, на которого возлагали столько надежд, как пришло новое жестокое известие: 23 марта неподалеку от села Верхи, Торчинского района, немцы застали врасплох отряд Мартынюка. Большие потери понесли партизаны в этой схватке. Мартынюку и его комиссару Соколову не удалось выйти из окружения живыми.　

Вскоре выяснились подробности. Накануне Мартынюк был в Голобах, только что освобожденных от фашистов. В качестве представителя советской власти он проводил совещание районного актива — бывших партизан и подпольщиков, вышедших из подполья. До войны он руководил ими как заместитель председателя Голобского райсовета, во время войны он направлял их подпольную работу, а теперь, оставаясь партизаном, собираясь в новый поход, он давал им указания, как восстанавливать в районе нормальную жизнь. Будущим председателем райисполкома совещание наметило М. Котика, но он отсутствовал, выполняя партизанское задание, и Мартынюк со связной послал ему записку. Записка эта сохранилась. Сжато и точно перечислены в ней задачи районного исполнительного комитета, включительно до замены некоторых работников, не оправдавших себя во время оккупации, включительно до борьбы с националистами, которая — Мартынюк предвидел это — не окончится вместе с войной.　

Ночью Мартынюк со своим отрядом снова перешел линию фронта, и утро застало его около села Верхи. Двигаться дальше нельзя — прифронтовая полоса. Остановились на дневку, выбрав два домика на уединенном лесном хуторе.　

По этому поводу кто-то у нас в штабе сказал, что, мол, вот она — основная ошибка. Если бы партизаны, следуя нашим старым правилам, переждали день в лесу, под соснами, под открытым небом, все было бы иначе. Ему возразили, что Мартынюк не так уж наивен, знал, что делает. Условия были необычные: фронт рядом, и немцев, наверное, полно. Легче всего отыскивать ошибки, не представляя даже как следует обстановку.　

Первая половина дня прошла спокойно. Потом появились немцы — не меньше роты. Они приехали на подводах, спешились на значительном расстоянии от хутора, развернулись в боевой порядок и начали наступление. Наступление по всем правилам. Но ведь это в тылу, в десяти километрах от передовой; перед ними никакого противника, впереди у них — ни разведки, ни дозоров. Создалось впечатление, что это учебный выезд одной из рот ближайшего гарнизона. Так, должно быть, и понял Мартынюк. Уверенный, что фашисты еще не знают о его отряде, он спокойно наблюдал из окошка за маневрами немецких солдат. И только тогда, когда враги, приблизившись к хутору, открыли по хатам сильный пулеметный огонь, понял, что это настоящее наступление против его отряда. Очевидно, кто-то следил за ними, кто-то их предал.　

Отступать? Но уже поздно было думать об организованном отступлении. Отбиваться? Да, отбиваться, хотя силы были слишком неравными и слишком невыгодно было положение партизан, оказавшихся в занятых ими хатах, как в мышеловке. Особенно в крайней, где находились Мартынюк и Соколов. Из другой хаты несколько человек во глазе с командиром группы Кошубой ушли, прорвались сквозь огонь — израненные, но живые. А в этой крайней хате партизаны отстреливались до последней возможности и героически погибли. Мартынюк и Соколов, тяжело раненные, не способные уже к сопротивлению, застрелились, собственной кровью заплатив за свою неосторожность.　

Но неосторожность ли это? Ошибка ли это?..　

Ночью меня опять посетила бессонница, и, лежа с открытыми глазами, я думал, старался спокойно и беспристрастно оценить, взвесить происшедшее. Нет, ведь пожалуй, Мартынюк не ошибся. В прифронтовой полосе леса кишат немцами. Недаром партизаны стараются миновать эти места затемно, когда немцам особенно страшен русский лес. Тогда — легче, а днем почти невозможно укрыться. Пожалуй, в незаметных лесных хатах действительно безопаснее… Да и не верилось мне, чтобы Мартынюк — такой опытный, такой осмотрительный подпольщик — мог совершить грубую ошибку. Не мог. Вся его жизнь, вся его работа говорили за это. Но бывают такие случаи в партизанской практике, когда не спасает никакая осторожность, — такое уж у нас дело. Все мы ходим под угрозой смерти.　

Горько! Обидно! Но что поделаешь?.. В темноте и тишине ночной землянки я перебирал в памяти все, что знал о погибших товарищах. Вот и Волынь освобождается. А вспомнят ли в мирное время подпольщиков, отдавших жизнь за это освобождение?