Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

здесь не было и сорока километров. Мало-помалу хаотичное движение беженского потока начало упорядочиваться, приобретать более определенную ориентацию: на запад. Все-таки, видимо, русских боялись больше. Людмила, ни с кем не делясь своими планами, шла в обратном направлении.

У Диппольдисвальде ей встретилось асфальтированное, совершенно разбитое шоссе. На изрешеченном мелкими осколками указателе можно было разобрать: «ДРЕЗДЕН – 20 км». Господи, мы ведь здесь были однажды с профессором, вспомнила Людмила. Позапрошлым летом он ездил зачем-то в Альтенберг и взял ее с собой – показать Рудные горы. Езды туда было больше часа, ее даже немного укачало – автобус шел быстро, дорога была тогда совсем гладкой…

Сейчас по ней тащился от Дрездена какой-то обоз, похожий скорее на цыганский табор, чем на воинскую часть. Разномастные и разнопородные лошади, армейские фуры на резиновом ходу вперемежку с крестьянскими двухколесными телегами, повозками, чуть ли не прогулочными шарабанами; не лучше выглядели и солдаты, одетые в разрозненные предметы обмундирования всех родов войск. Сидящие на повозках то и дело посматривали вверх – видимо, уже по привычке: сегодня воздух был чист. Накануне похолодало, горы затянуло низкими облаками – американцы в такую погоду не летают.

Указатель, повернутый в сторону Дрездена, стоял на развилке, влево отходила узкая, вымощенная булыжником дорога к Рейхштадту, где Людмила провела прошлую ночь, а рядом была небольшая усадьба, уже основательно пострадавшая. Следов пожара не было видно, но крыши строений сквозили голыми ребрами стропил, черепица осыпалась, как бывает от удара взрывной волны.

Стал накрапывать дождь, однако зайти в усадьбу Людмила не решилась – еще примут за мародера. На полпути между развилкой и воротами усадьбы валялся вверх колесами грузовик, – возможно, его зацепило теми же бомбами; дверца кабины была оторвана, рядом лежала клеенчатая подушка сиденья. Людмила осмотрела ее – следов крови не было, наверное, водитель успел выскочить раньше – и устроилась под защитой перевернутого капота. Ехавшие в голове обоза остановились у развилки, посовещались и стали сворачивать к усадьбе. Один из солдат, увидев сидящую под опрокинутым грузовиком девушку, направился к ней; Людмила немного испугалась – как знать, не подпадает ли под определение мародерства то, что она взяла подушку.

Солдат, однако, сам оказался мародером. Поздоровавшись, он снял с ремня длинную допотопную винтовку совершенно музейного вида, прислонил ее к борту и, протиснувшись в покореженную взрывом кабину, принялся что-то там ломать и отвинчивать.

– Пригодится, – объяснил он, выбравшись наружу, спрятал в карман свой трофей и уселся рядом с Людмилой. – Посижу тут покамест, а то снова распрягать заставят. Помоложе меня есть, пускай поработают…

Ему и впрямь давно пора было на отдых – неряшливо заросший седоватой щетиной, с подслеповатыми глазами за узкими стеклышками очков в железной оправе, он выглядел совсем стариком. На солдате был серо-зеленый китель, черные брюки – то ли моряка, то ли танкиста – и выцветшее горно-егерское кепи.

– А я уже наработался, – продолжал он, – с меня хватит. Хоть сейчас бы передохнуть да дожить до конца, а там ведь опять придется. Я-то сам строитель, – добавил он, покосившись на Людмилу, и принялся сворачивать цигарку. – Вот и соображай, выйдет ли мне отдыхать на старости лет…

– Не выйдет, наверное, – согласилась она.

– Ясное дело, нет. Вон, Дрезден, слыхала, что с ним сделали?

– Я была там.

– Во время налета?

– Да.

– Во-он что, – протянул он сочувственно. – А в каком месте?

– Не помню точно, где-то возле парка. Я вообще ничего не помню.

– Понятно. Тебя, значит, в беспамятстве вытащили… Так ты тогда ничего и не видала!

– Слава богу, нет. А вы видели?

– Еще бы, я ведь их там сжигал.

– Сжигали? – не поняла Людмила. – Кого, простите?

– Мертвых, понятно. Три недели собирали и жгли, это только тех, кого сверху было видать. А в подвалах… – Он махнул рукой, долго щелкал зажигалкой, наконец закурил. – Нас туда сразу отправили, как остыло. Кое-где расчистили немного, стали их свозить на площадь. Повозками, конными, потому как машине там было не пройти. А повозка – у ней колея поуже. Вот так и возили три недели. Складывали посреди площади таким штабелем – метра два в высоту – и жгли. Сперва огнеметами, после так просто. Бензин лили и жгли. В противогазах, ясное дело, иначе вообще не подойти.

– Посреди площади, – повторила Людмила, мучительно пытаясь что-то вспомнить. – А куда… на какую площадь их свозили?

– На Альтмаркт и свозили, куда ж еще – как раз посередке, чтобы со всех сторон был подъезд, со всех улиц. Я, уважаемая, помирать теперь не боюсь, поскольку, думаю, самое плохое мы уже повидали здесь – что там твоя преисподняя… Ты-то сама дрезденка?

– Я жила в Дрездене… некоторое время.

– Пожарный водоем знаешь – тот, что на Альтмаркте позапрошлым летом выкопали? Так вот он – а в ширину там, чтоб не соврать, метров двадцать и в длину вдвое больше, – он был полный утопших. Они в воду кидались – кругом-то огонь, на них уже и одежда горела – а глубина там три метра и стенки ровные, отвесные, гладкий бетон, за что ухватишься? Одни, значит, плавают, чтоб на воде удержаться, а на них сверху прыгают – вот они друг дружку и топили. Которые утопшие, те все больше были сплошь в ожогах, а кто до воды не добрался, те так по площади и лежали – что твои головешки, черные, обугленные…

Людмила слушала его – слушала, в общем, спокойно, за два последних месяца она, похоже, выработала в себе невосприимчивость к чему угодно – и не могла избавиться от странного ощущения уже виденного, словно все это уже было, все это она уже видела: площадь, развалины и то, о чем говорит этот старик. Пожалуй, действительно – в том сне два года назад… если только не приснилось, что был такой сон, что она рассказывала о нем Эриху. Если не приснился и Эрих. Тогда (во сне или наяву?) они были вечером на Альтмаркте, пахло снегом, и он подарил ей томик Лермонтова – знать бы, верить бы, что это было в действительности, ведь жить можно и памятью! Но как узнаешь теперь, когда не осталось ни следа, когда ничем себя не убедишь, не скажешь себе: да, было, было, вот оно – доказательство…

Солдат докурил свою самокрутку и растер окурок подошвой.

– Табаком мы теперь богатые, – объяснил он такое неслыханное расточительство. – Вчера выдали сразу за две недели, теперь уж мне до конца войны хватит.

– Вы думаете, так скоро?

– А как же иначе, если русские уже в Берлине. А американцы, слышно, уже на той стороне Эльбы. Нас тут вовсе отрезали. А эти засранцы теперь Дрезден