Убить Гитлера: История покушений - Дэнни Орбах

Я позвонил в дверь скромной квартиры в Целлендорфе. Я даже слегка улыбнулся, ибо хозяин ее, он же начальник Генштаба, не был уверен в том, насколько может доверять своей обслуге, а потому открыл мне сам. Не тратя лишних слов на любезности или на многозначительные намеки, Гальдер прямо перешел к делу. Мы откровенно говорили несколько часов, и у меня даже порой мелькала в голове мысль: «тот» ли генерал сидит передо мной?.. Удивление мое было безгранично! Я глазам своим не верил! Рядом со мной сидел невзрачный школьный учитель с зачесанными назад волосами и невыразительным, несколько ожесточенным лицом… По своей человеческой сути он являлся тем, что называют маленьким человеком. «Вот Гитлер и приобрел себе послушного функционера!» – думалось мне. Я просто понять не мог, как это другие рисуют его решительным или жаждущим действий[106].

Гизевиус был приятно удивлен, обнаружив, что внешность обманчива: генерал нападал на Гитлера основательнее, чем он сам. Например, когда Гизевиус заговорил о том, что злодеяния Гитлера связаны не столько с его личностью, сколько с неизбежной динамикой революции, Гальдер оборвал его: «Этот “душевнобольной”, этот “преступник”, ясно видя цель, рулил на войну – предположительно, вследствие своей “сексуально-патологической предрасположенности”, ибо хотел видеть кровь»[107]. Гальдер ясно дал понять, что намерен предотвратить войну любыми средствами, и даже назвал фюрера кровопийцей. Однако о времени действия им договориться не удавалось. Гизевиус, вероятно выражавший позицию Остера, убеждал Гальдера немедленно отдать приказ о перевороте, обещая поддержку со стороны руководства полиции и вермахта.

Это не убедило Гальдера, который отнесся к обещаниям и прогнозам Гизевиуса с понятным скептицизмом. Он напомнил более молодому собеседнику о сложном положении в армии и подчеркнул (справедливо), что большинство молодых солдат и офицеров поддерживают фюрера. Нет, прямо сейчас устраивать переворот нельзя. Это можно сделать только после того, как режим будет разбит или хотя бы посрамлен какой-нибудь внешней силой. Поскольку большинство офицеров полагали, что война обернется катастрофой, Гальдер рассчитывал, что спусковым крючком станет объявление войны Францией и Великобританией. В этом случае армия сможет свергнуть Гитлера и стать спасителем мира в глазах общества. В конце концов, многие немцы все еще помнили ужасы Первой мировой войны, и только страх перед возобновлением общеевропейского конфликта мог бы избавить их от гитлеровских чар. Поэтому, заключал Гальдер, приказ о перевороте нужно отложить до последнего момента перед войной. Гизевиус вернулся к Остеру несколько разочарованным и удивился, узнав, что Гальдер поручил заговорщикам спланировать переворот до мельчайших деталей. Когда Гитлер прикажет армии вторгнуться в Чехословакию, Гальдер отдаст необходимые распоряжения. Вместо Праги вермахт двинется на Берлин[108].

Между тем внешняя политика национал-социалистов набирала обороты и нападение на Чехословакию приближалось. 3 августа министр иностранных дел Риббентроп самоуверенно написал всем послам рейха в Европе, что «никакой третьей стороне не хватит безрассудства, чтобы напасть на Германию». Этот документ свидетельствует, что Гитлер и его приближенные не опасались вмешательства Великобритании, Франции или Советского Союза. Они полагали, что Чехословакия находится в изоляции и станет легкой добычей[109].

Остер, Гёрделер и Гизевиус этого мнения не разделяли. Они верили в Англию и Францию. По их логике, Франция не могла бросить своего союзника, Чехословакию, поскольку это нанесло бы серьезный ущерб ее репутации в Европе. Они также полагали, что Великобритания, помня о балансе сил, не позволит Гитлеру доминировать в Центральной Европе. Президент Рейхсбанка и соратник Остера и Гизевиуса Ялмар Шахт, хвалившийся своим пониманием британской внешней политики, уверял, что Великобритания никогда не позволит Гитлеру беспрепятственно оккупировать Судетскую область[110]. Заговорщики знали, что побудить Гальдера совершить переворот может только решительное британское «нет», подкрепленное силой оружия. Однако Остер не собирался ждать, пока британцы соберутся сотрудничать. Он попытался ускорить процесс, отправив в Лондон собственных эмиссаров, чтобы проинформировать Даунинг-стрит о потенциальном перевороте. Он понимал, что вовлечен в государственную измену, а эмиссарам угрожает смертная казнь. Тем не менее все они были готовы рискнуть[111].

Первым добровольцем стал Карл Гёрделер. После его трений с нацистами в Лейпциге власти относились к нему с подозрением и поначалу отказались вернуть ему паспорт. Эту проблему Гёрделер решил хитростью: пообещал Герингу, что будет присылать отчеты об общественных настроениях в Великобритании и Франции. Это стало прикрытием для подлинной миссии – предупредить правящие круги Британии, что Гитлер собирается воевать и что любые попытки умиротворить его бесполезны[112].

Благодаря финансовой помощи богатых друзей и благотворителей Гёрделер мог свободно путешествовать по Европе и за ее пределами. В Великобритании ему пришлось столкнуться с изощренной национал-социалистической пропагандой, распространявшей по миру сияющий образ новой миролюбивой немецкой нации. Много лет спустя дочь Гёрделера Марианна Майер-Крамер вспоминала об этом так:

Национал-социалисты были мастерами пропаганды. На гигантский «праздник мира в Берлине» [летние Олимпийские игры 1936 г.] пригласили «молодежь мира». Приехали сотни высокопоставленных лиц, принеся дань уважения не только спорту, но и фюреру страны-хозяина. Одна из команд даже поприветствовала вождей на галерее словами «Хайль Гитлер». Партия умело организовала игры, и мероприятие получилось действительно великолепным: лучи прожекторов в небе, первая Олимпийская деревня в Берлине, созданная в качестве места встречи атлетов из всех стран… Реакция оказалась весьма позитивной. Вернувшись домой, спортсмены с энтузиазмом делились впечатлениями о «новой Германии»: чистые улицы, отрегулированные общественные взаимоотношения, счастливые люди – именно такой образ они и должны были передать. Пресса тоже отзывалась благожелательно… Люди не хотели понимать или догадываться, что за блестящей картинкой скрываются преступления и варварство[113].

Все это заставляло Гёрделера тщательно просчитывать свои шаги. И тем не менее ему удалось не просто предупредить своих британских коллег о внешней политике Гитлера, но и рассказать о насилии и терроре внутри Германии. Этим он надеялся убедить собеседников, что Гитлер не разумный политик, с которым можно договориться, а опасный противник, компромисс с которым попросту невозможен.

Гёрделер посетил Британию в июне 1937 г. и выступил с речью в Либеральном клубе в Лондоне. Его хозяин промышленник Артур Янг рассказывал позже:

Волевая, остроумная и располагающая к себе личность Гёрделера произвела впечатление на всех нас; в этом человеке доминировала высшая сила духа. Он не оставил у нас сомнений в том, что Гитлер и его пособники творят зло и, если не принять никаких мер, продолжат творить его с нарастающей скоростью. Он считал, что источником таких мер могла бы стать Британия, если проявит больше решительности в переговорах с Гитлером и его окружением. Он настоятельно выступал за жесткую политику в отношениях с