Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич

днях доставленная из Санкт-Петербурга. Просто потому, что две недели назад здесь стояли длинные столы, собранные из разных досок и дверных полотен. Вентилятор, гудящий, как трактор, гонял горячий воздух из угла в угол, лишь поднимая пыль, а не спасая от жары.

Вице-губернатор Санкт-Петербурга Валерий Пикалёв вошёл в помещение, сняв пиджак – на улице было под сорок, и даже сорочка липла к спине. Нельзя сказать, что он любил совещания: все знали, что он – человек действия, но здесь речь шла про планирование на месяц вперёд.

В зале пахло пережаренным воздухом и пылью. Но поразило его не это и не разруха – он был военным человеком, да и находился в Мариуполе практически безвылазно месяц, – а мариупольцы.

За столом уже сидели люди. Глава района Иван Фёдорович – крепкий мужчина с выгоревшими на солнце волосами, в рубашке с короткими рукавами. Рядом – его заместитель Наталья – в строгом синем костюме и жемчужных серёжках, которые казались на этом фоне почти неуместной роскошью. Финансист Ольга – с аккуратно уложенными волосами, безупречным маникюром и туфлями на каблуке, блестящими среди цементной пыли. Ирина, управляющая делами, пахла лавандой – лёгкий, чистый аромат, словно принесённый из другого мира, где не рушились дома и не горели улицы. Ещё пара мужчин в поло, уставших, но сосредоточенных, тихо перебирали бумаги.

Пикалёв отметил – все они выглядели собранно, уверенно, почти спокойно. Как будто это не разорённый город, а обычное утреннее совещание. Он не знал – и не мог знать – что этот порядок и лоск держались на нитке, натянутой поверх пропасти.

Жили эти женщины – Наталья, Ольга и Ирина – вовсе не в тех домах, откуда когда-то уехали. Нет, убежали – спасая себя.

Их адресом теперь был подвал разрушенного дома на проспекте Металлургов. Там, где гардероб – это дыра в стене, завешенная одеялом. Где «салон красоты» – осколок зеркала, прислонённый к кирпичу, и свечка для депиляции. Где прачечная – ржавая труба, с которой собирают конденсат в миску.

Цена этой «роскоши» у каждой была своя.

Наталья продала обручальное кольцо за тушь для ресниц – кольцо ей стало не нужно, муж погиб весной, когда вышел за водой и не вернулся. Ольга три ночи шила юбку из занавесок, выстирывая ткань в холодной воде и распаривая складки над свечой. А Ирина отдала последнюю банку тушёнки за помаду у торговца на стихийном рынке, который появился на перекрёстке у бывшего кинотеатра.

– Без помады я не женщина, – сказала она тогда, – а женщине надо держать лицо. Даже на войне.

Теперь, сидя в душном кабинете, они слушали, как Иван Фёдорович докладывает Пикалёву о поставках и восстановлении, кивали, делали пометки в блокнотах. Разговор был спокойный, почти деловой – о графике, о стройматериалах, о людях, о том, что завтра придёт фургон с гуманитарной помощью: крупы, вода, детское питание.

Пикалёв смотрел на них и не понимал, откуда у этих женщин, одетых так безупречно, взялась эта внутренняя выправка, уверенность, какая-то непоколебимая сила. Он не знал, что вечером они снова спустятся в свой подвал – туда, где лавандой пахнут не духи, а одинокий мешочек из разбомбленной аптеки, найденный в руинах и бережно хранимый, как память о прошлом.

На следующий день фургон действительно пришёл – большой, пыльный, с надписью «Гуманитарный груз» на борту. Валерий Иванович настоял, чтобы «на раздачу» поехал он сам.

– Проверим, как идёт разгрузка, – сказал он, но в голосе слышалось не столько распоряжение, сколько желание увидеть всё своими глазами.

С ним отправились глава района Иван Фёдорович, несколько сотрудников, журналисты телеканала «Санкт-Петербург» и даже их генеральный директор – плотный мужчина в зелёном поло, который приехал «на сутки» и теперь пытался шутить, что впечатлений ему хватит на цикл фильмов. «Вопрос только – как заставить людей смотреть настолько тяжёлую правду?» – добавлял он, вздыхая.

По пути Пикалёв рассказал историю, ставшую для него почти личной:

– Знаете, – сказал он, – 1 июня мы подписали соглашение о побратимстве. Петербург и Мариуполь. Наш губернатор, Александр Дмитриевич, тогда сказал: «Два города, пережившие блокаду, теперь снова вместе. И снова восстанавливают жизнь».

Он замолчал и, посмотрев в окно, добавил тихо:

– Тогда эти слова звучали как символ. Но за время моей командировки здесь я понял – это реальность.

Грузовик остановился у полуподвального помещения, где временно разместили пункт выдачи гуманитарки. Пахло пылью, горячим асфальтом и соляркой.

Мужчины в разгрузочных жилетах по очереди передавали ящики: мука, крупы, детское питание, вода. Женщины из администрации – те самые леди из подвала – не стояли в стороне: Наталья держала список, Ольга считала коробки, Ирина помогала открывать ящики и разливала чай из термоса для тех, кто устал.

Поставили и полевую кухню, в которой вскоре закипела каша. В железных котлах булькала гречка, запах разносился по улице. Солдат в тельняшке разливал горячий чай – и все, даже журналисты, пили его стоя, рядом, не стесняясь, как старые знакомые.

Камеры фиксировали каждое движение: руки, подающие пакеты, улыбки детей, которые прижимали к себе бутылки с водой, будто сокровище.

Журналисты снимали и не могли оторваться: город, который ещё недавно лежал в руинах, медленно, упрямо возвращался к жизни.

На экране будущего репортажа потом будут кадры: женщины в платках несут пакеты к подъездам; мальчишка с кастрюлей на вытянутых руках спешит за кашей; старик сидит у обломков скамейки, кормит кошку.

А в соседних дворах люди уже готовили обед на «печках» – три кирпича, немного дров, сверху чайник или сковородка. В каждом дворе – свой очаг, у какого-то самого ожившего подъезда. Где-то жарили картошку, где-то кипятили воду, где-то просто собирались люди и подолгу болтали.

В одном из подъездов устроили «избу-читальню». На ящике из-под боеприпасов – стопка книг, принесённых со всего квартала. Люди менялись ими, писали имена на обороте обложек – чтобы знали, чьи они.

У разбитого лифта стояло старое кресло с оборванной обивкой. В нём сидела женщина лет сорока, вполне ещё молодая, с задорными глазами. На коленях у неё лежала книга – любовный роман, страницы распухли от влаги, но она всё равно читала.

– А вот сейчас чайку заварю, – сказала она, улыбаясь в камеру, – и дочитаю до конца. Я девушка свободная, и всё у меня впереди. Главное, что теперь – мир. А город мы восстановим. Вместе с вами, питерцы.

Пикалёв стоял рядом и слушал. И вдруг понял – не они, питерцы, приехали «помогать». Это город помогает им – снова поверить, что жизнь, какая бы она ни была, всегда сильнее руин.

Он