Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

творчества Санчеса Масаса. Я перечитал его книги, прочел многое из его публицистики, а также множество книг и статей, написанных его современниками, друзьями и врагами, и, кроме того, все, что мне попадалось на тему Фаланги, фашизма, Гражданской войны, изменчивой и неоднозначной природы франкистского режима. Влез в библиотеки, журнальные залы, архивы. Несколько раз ездил в Мадрид и много раз в Барселону, говорил с эрудитами, профессорами, с друзьями и знакомыми (а еще друзьями друзей и знакомыми знакомых) Санчеса Масаса. Провел полдня в бывшем монастыре в Эль-Кольеле, где, как рассказал мне мосен [12] Жоан Пратс — священник с блестящей лысиной и благостной улыбкой, показавший мне кипарисово-пальмовый сад, а еще огромные пустые залы, глубокие коридоры, лестницы с деревянными перилами и безлюдные аудитории, по которым бродили, словно вещие тени, Санчес Масас и его товарищи по неволе, — после войны снова устроили детский интернат, но за полтора года до моего визита здание понизили до центра собраний религиозных организаций и, по мере необходимости, хостела для туристов. Мосен Пратс, который во времена событий в Эль-Кольеле был младенцем, но прекрасно знал о них по рассказам, поведал мне, возможно, апокрифическую версию, согласно которой солдаты Франко, ворвавшись в монастырь, разделались со всеми тюремщиками-республиканцами до единого. Он же показал мне точный путь до места расстрела. Следуя его инструкциям, я пошел обратно по подъездной дороге, добрался до мемориального каменного креста, свернул налево по петлявшей между сосен тропинке и вскоре оказался на поляне. Там я прохаживался под холодным солнцем и чистым ветреным небом октября, вслушивался в раскидистую тишину леса и тщетно пытался представить себе свет другого, менее кристального, невообразимого январского утра — утра, когда шестьдесят лет назад на этом самом месте пятьдесят человек внезапно взглянули в глаза смерти, а двоим удалось увильнуть от ее медузьего взгляда. Словно ожидая, что откровение постигнет меня в результате некоего осмоса, я оставался на поляне довольно долго, но ничего не почувствовал. В конце концов пришлось уйти — мне нужно было в Корнелья-де-Терри, поскольку я договорился пообедать там с Жауме Фигерасом. После обеда он показал мне Кан-Боррель, бывший дом семьи Ферре, Кан-Пижем, бывший дом самих Фигерасов, и Мас-де-ла-Каза-Нова, временное прибежище Санчеса Масаса, братьев Фигерас и Анжелатса. Масия Кан-Боррель находилась в деревеньке Палол-де-Ревардит, Кан-Пижем — в Корнелья-де-Терри, а Мас-де-ла-Каза-Нова — между этими двумя населенными пунктами, посреди леса. В Кан-Боррель и Кан-Пижем никто не жил, но сохранились здания неплохо; Мас-де-ла-Каза-Нова, также необитаемая, представляла собой развалины. Шестьдесят лет назад эти три дома, вероятно, сильно отличались друг от друга, но время сделало их похожими, придало им общий беззащитный облик каменных скелетов, в чьих обглоданных ребрах осенними вечерами стонет ветер, и ничто не говорит о том, что здесь когда-то обитали люди.

Благодаря Жауме Фигерасу, который сдержал слово и выступил усердным посредником, мне удалось поговорить с его дядей Жоакимом, с Марией Ферре и с Даниэлем Анжелатсом. Всем троим перевалило за восемьдесят: Марии Ферре было восемьдесят восемь, Фигерасу и Анжелатсу — по восемьдесят два. Все трое могли похвастаться отменной памятью — по крайней мере, они прекрасно помнили свою встречу с Санчесом Масасом и сопутствовавшие обстоятельства, как будто это событие определило всю их дальнейшую жизнь и они часто к нему возвращались. Их версии разнились, но не противоречили друг другу, а наоборот, во многом друг друга дополняли, так что собрать на основе их свидетельств (заполнив при помощи логики и толики воображения остававшиеся лакуны) головоломку приключений Санчеса Масаса оказалось нетрудно. Все трое очень охотно беседовали со мной — видимо, потому, что в сегодняшнем мире ни у кого нет времени слушать людей определенного возраста, особенно если те вспоминают молодость, — и мне не раз приходилось направлять поток их беспорядочных монологов. Я могу допустить, что кое-где они приукрасили второстепенное обстоятельство, малозначительную подробность, но не допускаю мысли, что они соврали, поскольку (помимо иных причин) ложь не вписалась бы в головоломку и сама выдала бы их. В остальном это были три настолько разных человека, что объединял их в моих глазах исключительно статус выживших, обманчиво престижный ореол, которым мы, главные герои неизменно пресного, вялого и бесславного настоящего, наделяем главных героев прошлого — оно предстает нам, только пройдя фильтры памяти, и оттого всегда кажется уникальным, бурным и героическим. Фигерас был высокий и крепкий, одежда — клетчатая рубашка, капитанская фуражка, потертые джинсы — убавляла ему возраста, от него, опытного путешественника, веяло неудержимой жизнерадостностью, он обильно уснащал речь жестикуляцией, восклицаниями и взрывами хохота; Мария Ферре (которая, как потом рассказал мне Жауме Фигерас, наведалась в парикмахерскую, прежде чем принять меня у себя в Корнелья-де-Терри, в доме, некогда совмещавшем функции деревенского бара и продуктовой лавки, где у входа до сих пор в качестве реликвий стояли мраморный прилавок и внушительный безмен) была миниатюрная, приветливая, легко отвлекалась, и глаза ее, молодые, яркие, быстрые, словно летний ручей, то вспыхивали лукавством, то увлажнялись, когда она попадала в ловушки, которые по ходу рассказа ей то и дело расставляла ностальгия. Что касается Анжелатса, то беседа с ним оказалась решающей. Я имею в виду — решающей для меня, а точнее, для этой книги.

Много лет Анжелатс управлял в центре Баньолеса ресторанчиком, занимавшим часть дряхлого и очень красивого сельского дома с обнесенным колоннадой большим патио и просторными тенистыми комнатами. Незадолго до нашей встречи он перенес инфаркт, двигался медлительно, и видно было, что возраст на него давит, но торжественные, как у аббата, жесты контрастировали с почти мальчишеской наивностью некоторых его наблюдений и сдержанной, простой манерой держаться, характерной для каталонских мелких предпринимателей. Возможно, я преувеличиваю, но, по-моему, Анжелатсу, как и Фигерасу, и Марии Ферре, льстил мой интерес. Ему совершенно точно было приятно вспоминать Жоакима Фигераса — долгие годы их связывала крепкая дружба, но они давно не виделись — и их общие приключения во время войны, и, слушая, как он старательно пытается представить эти эпизоды в виде малозначительных юношеских выходок, я догадывался, что на самом деле они имеют для него огромное значение — возможно, потому, что он знал: это единственное настоящее приключение в его жизни или, во всяком случае, единственное, которым можно гордиться, не боясь попасть впросак. Он долго рассказывал мне про встречу с Санчесом Масасом, а потом, так же долго, про инфаркт, про дела в ресторанчике, про жену, про детей, про единственную внучку. Я понял, что ему давно требовалось с кем-то поговорить обо всем этом, а выслушиваю я его только из благодарности за то, что он поделился со мной главной историей.