Мальчики из блокады - Александр Алексеевич Крестинский

— Куда вы, куда?! Здесь нет ничего! Миленькие, не трогайте! Руки обжег, руки, у-у-у-у, задымились… Пустите меня, ну, пустите, здесь мертвые все, я не хочу, пустите… сахар, сахар, сахар… это не лед, это сахар, кусочек отколи, кусочек…

Это был голос Гнома. Я вскочил, бросился к выключателю, потом к его постели. Свет напугал его. Он замахал руками, прикрыл лицо и забормотал что-то совсем уж невнятное. Я схватил его за плечо:

— Гном! Проснись! Слышишь!

Глаза его открылись — нет, они как бы внезапно появились на лице, где их до того не было… Он ничего не понимал.

— Гном, ты бредил!

Наконец он посмотрел на меня осмысленно:

— Что-то приснилось… Жар, холод…

Я стоял перед ним в майке и трусах, и, хотя ночь была не холодная, меня била дрожь.

— Ну ты, спи, — сказал я, чтобы как-то закончить все это, и пошел к своей койке. Я сел на нее, лечь я боялся, мне казалось, только лягу опять начнется.

Долго я не спал, прислушивался к дыханию Гнома, и от того, что я был полон этим прислушиванием и ожиданием нового бреда, я все не спал, не спал и только к утру забылся.

Разбудил меня Гном.

— Вставай, завтракать пора. Я на кухне был, сегодня пшенка…

Все это он сообщал мне с извиняющейся улыбкой.

Я отвернулся к стене. И тут же услышал тихий, словно спотыкающийся голос Гнома:

— Ты… ты знаешь…

Я молчал и не поворачивался к нему. Я втянул голову в плечи и держал ее так, сильней и сильней напрягаясь. Гном почувствовал всю силу моей ожесточенности и ничего больше не сказал, хотя спиной я чувствовал, чего ему это стоило. Я лежал и тянул пытку. Потом стало больно и тесно в груди. Я судорожно вдохнул воздух, и что-то словно разрешилось во мне. Я повернулся и сказал:

— Не смей больше бредить! А то…

Я говорил в пустую комнату. Гнома не было.

На следующую ночь он снова разговаривал во сне. И еще подряд три ночи. Каждый раз я просыпался, словно что-то подбрасывало меня на койке, вскакивал, бежал по холодным половицам, расталкивал его безжалостно и при свете голой лампочки видел его одутловатое лицо, на котором каждый раз заново вырастали глаза…

Потом я заворачивался в одеяло и сидел, опустив голову в колени. Я ждал, когда это снова начнется, и проклинал всех на свете — Анастасию Власовну, Гнома, Гришку… Я ждал, ждал, но бред не повторялся. Гном спал крепко, всхлипывая иногда, словно захлебываясь слезами.

Утром Гном избегал меня, старательно обходил стороной, заговаривать не пытался, а я делал вид, что не замечаю его.

На четвертую или на пятую ночь я разбудил Гнома и, схватив в охапку одежду и одеяло, выскочил в коридор. В ночной тишине под моими ногами громко скрипели рассохшиеся половицы. Я подкрался к бывшей своей комнате и постучал. Подождав, я постучал еще раз, сильнее. Ни звука. Тогда я ударил ногой в дверь, коротко и зло. Заскрипела койка, зашлепали по полу босые ноги, и за полуоткрывшейся дверью показался заспанный, лохматый Вовка Углов. Он стоял наклонясь вперед, скрестив на плечах худые руки, почесывался. Я шагнул мимо него в комнату.

— Куда, куда? — забормотал Вовка.

Там, где стояла раньше моя койка, спал теперь Коля Бусов. Он спал на животе, раскинув руки и ноги, будто плыл.

— Чего ты? — опять спросил Вовка.

Я и сам не знал чего. Пока я шел сюда, я вроде бы готов был на что-то серьезное решиться… Теперь — этот Коля Бусов, а рядом — очертания Гришкиной кровати и сам он, спокойно спящий на спине, руки за голову…

Нет, эта комната была мне уже чужой. Как и та…

Я вернулся к Гному. У него горел свет. Он сидел на койке и ждал меня. Я видел, что он и обрадовался и растерялся, когда я вошел.

Я постелил постель, лег. Гном спросил:

— Ты спишь?

Я молчал.

— Ты не спишь?

Я молчал, но какая-то неуютность была в этом моем молчании, словно не его я обманывал, а себя, и это было противно.

— Ну? — сказал я наконец.

— Не говори никому, ладно? — быстро сказал Гном. — Я… я не буду больше.

— Чего не будешь? — спросил я, хотя прекрасно знал, о чем он.

— Ну, разговаривать… ночью…

— Ах вот что! — Я захохотал как-то неестественно громко. — «Сахар, сахар! Отколите кусочек! Они все мертвые!..»

— Это правда? Я так говорю? — спросил он тихо.

— А ты что, не знаешь? — удивился я.

— Нет, — просто ответил он.

— Вот оно что… — Я как-то даже растерялся.

— У меня все… в сорок первом… — Гном проглотил слюну, а может и слезы. — У меня все — мама, тетя, сестренки… я не мог сутки дверь открыть… а на лестнице…

А на лестнице — я догадался — на лестнице никого не было, потому что там все умерли.

— Я изрыл ее топором, и сломал, и вышел…

Мы сидели на своих койках и молчали, а ночь медленно превращалась в утро. Потом Гном сказал:

— Ты не думай, я в дружбу не навязываюсь…

— У тебя Рейкина есть, — не удержался я.

— Галя добрая, — сказал он, — только глупая. Лучше глупый, чем злой…

Я копал картошку, а следом шли ребята с ведрами — подбирали. Работали тройками — один копал, двое подбирали и носили. Я услышал хруст и понял, что разрезал картофелину, и тут же увидел разрез — сочащийся, розовый… Мне стало жаль клубня, я откопал его, стараясь не запачкать. Меня кто-то позвал. Я обернулся — Гном. Я сразу понял: что-то с ним случилось. Он был жалкий какой-то, губы дрожали.

— Сумку… Мою сумку не видел?

— Нет. — Я заметил на глазах его слезы. — Ты чего? Найдешь…

— Уже искал. Я повесил на дерево. Они попросили ящик поднести…

— Кто они?

— Борька…

— Куда ж она подевалась? — Я все понял.

— Не знаю…

— Не знаешь! — Я опять разозлился на него. — Дождался, накопитель! Я вонзил лопату в землю. — Дождался!

— Что я тебе сделал? — спросил Гном. — Что?

Я отвернулся. Но мне хотелось знать, что будет дальше. Я посмотрел через плечо. Гном стоял в конце межи, напротив Борьки, который покачивался, опершись на лопату, и сплевывал себе под ноги. Я не слышал, о чем они говорили, только Борька взял Гнома за курточку, тряхнул и отбросил от себя. Гном упал, медленно поднялся, огляделся вокруг… За кустами кто-то хохотнул коротко и замолк, словно