Под Москвой - Евгений Иосифович Габрилович

— Тоже, небось, шпион… Или так — дурак… Шиколад!.. Нашел время!

На глухой станции началась выгрузка дивизии. В холодной темноте — хотя было не больше семи часов вечера — выкатывались с платформ орудия, пулеметы, автомобили, выпрыгивали из теплушек и, построясь, отходили в ближний лесок бойцы. Здесь были вырыты землянки. Эти землянки были вроде как бы проходные: вновь прибывшие части занимали их не долее одной ночи, и глаз, привыкнув к темноте, отмечал неясные, случайные следы, как бы борозды от движения многих тысяч людей, ночевавших тут, куривших, чинивших шинели и гимнастерки, писавших письма, чистивших сапоги. Окурки в углу, банка из-под ваксы с нарисованным на крышке радостным человеком со щеткой в руках, три мелких монетки на столе, обломок карандаша, тряпка, газета и брошенный кем-то исписанный лиловыми чернилами листок, — видимо, черновик письма.

«Настя! Мы проехали пять тысяч километров, а потом еще много прошли и теперь идем бить врага штыком и пулей.

Настя! Ты думай обо мне, и пусть сынок помнит обо мне, а я как вернусь, заживем счастливой жизнью.

Настя! Скоро мы выгоним немцев и вернемся назад. Настя! Ты думай обо мне, как я думаю, о тебе. И пусть сынок помнит, как я его помню. А я как вернусь, будем жить счастливо…»

Разместив своих людей, лейтенант Петр Котельников отпросился у командира на несколько часов в Москву, к сестре. Попутный грузовик подвез его до заставы, и так, пересаживаясь с трамвая на трамвай, он добрался до Дворца Советов.

Город был темен и пуст. Сильно били зенитки, — в небе вспыхивали золотые острые звезды, но тревога не объявлялась. Днем прошел снег, и теперь на тротуарах и мостовых стояли лужи; пахло той холодной пронзительной снежной сыростью, в которой нет ни осени, ни зимы.

Посвечивая походным фонариком, Петр старательно обходил лужи, — сапоги на нем были мягкие, хромовые, те, что называют «жениховскими». Когда он подходил к знакомому переулку, в небе зажегся желто-оранжевый свет и где-то далеко, за Садовой, отчетливо выступили вдруг очерченные резкими тенями силуэты зданий: немецкий самолет сбросил осветительную ракету. Сильней загремели зенитки, отовсюду по направлению к ракете, повиснувшей в небе, как лампа, протянулись синие, зеленые, красные цепочки трассирующих пуль. Ракета погасла. Тревога попрежнему не объявлялась, — видимо, летал одиночный разведчик.

Петр свернул в переулок. Темно. «Цел ли дом?» — тревожно и нетерпеливо подумал он.

Дом был цел. В этом доме он жил десять лет, еще ребенком знал эти камни, ворота, дворы; после призыва в армию в его комнате поселилась сестра Оля, студентка первого курса.

Петр осветил фонариком темный ход, сразу почувствовал знакомый запах керосина, кошек, древней, лежалой пыли, борща и постучал в дверь. Никто не отвечал.

— Что за оказия? — пробормотал он.

Он постучал еще раз изо всех сил, даже задребезжали окна.

Послышались шаги. Незнакомый голос окликнул:

— Кто там?

— Свои.

— Кто свои?

— Свои, Котельников. Брат Ольги Сергеевны.

— Какой брат? У нее брата нет.

— Есть! Вот я ее брат.

— Нет у нее брата! Кавалеры есть, брата нет.

Петр сказал:

— Послушайте, я ее брат, командир, еду на фронт. Откройте.

— Нет ее, — сказал голос, — она уехала укрепления копать. Вот приедет, тогда приходите.

— Уехала, — произнес огорченно Петр. — Ах, чорт побери, незадача… Пустите, я ей письмо напишу.

— Нет, без нее нельзя.

— Да кто-нибудь есть из старых жильцов? — сердито крикнул Петр.

— Старых нет, одни новые… Старые эвакуировались.

Петр досадливо махнул рукой и начал спускаться вниз, когда дверь скрипнула и все тот же незнакомый голос окликнул:

— Послушайте, брат! Заходите!

Петр снова взошел по ступенькам. В коридоре горела синяя лампа. Петр подошел к знакомой двери. На двери висел замок.

— Ключа нет? — спросил Петр.

Опять начались препирательства. Петр доказывал, что он брат Ольги Сергеевны и, следовательно, имеет право войти в ее комнату, а жилец говорил:

— Да откуда я знаю, что вы брат? Кавалеров я видел, я брата не видел. Брата в природе не было.

Наконец, он сдался и вынес ключ. Петр вошел в комнату. Она показалась ему очень маленькой, тесной. Справа попрежнему стоял его, Петра, шкаф, а рядом с окном висело, как и пять лет назад, его зеркало. На столе виднелась шкатулка. Петр сел за стол и открыл шкатулку. Здесь была разная мелочь: катушка ниток, иголка, зубная щетка, пуговицы, два носовых платка, неразвернутая конфета, три фотографии. Первая фотография: Оля с каким-то юношей на лодке у Воробьевых гор; Оля — в легком летнем платье, в туфлях-босоножках. Надпись на обороте: «Август 1941 года. Оля и Миша». Вторая фотография: парк, скамейка, цветы; Оля и юноша. Надпись: «Август 1941 года. Оля и Миша». Третья фотография: театральная сцена, суфлерская будка, неестественные резкие очертания теней, дама и кавалер в мольеровских костюмах. Надпись: «Август 1941 года. Оля и Миша».

«Да кто такой этот Миша? — с недоброжелательством подумал Петр. — И при чем тут сцена? Да, да, — вспомнил он, — она писала, что хочет стать актрисой. Вот еще чепуха! Дочь Сергея Сидоровича Котельникова — и вдруг актриса! И кто такой этот Миша?»

Он обмакнул перо в чернильницу и написал на обороте одной из фотографий:

«Был у тебя и не застал. Еду на фронт. Теперь не скоро увидимся. Кто этот Миша? Целую тебя.

Твой брат Петр».

Вошел все тот же жилец и спросил:

— На фронт отправляетесь? Москву защищать?

— Да.

— Самое время. Немцы в Химках.

— Кто вам это сказал?

— Сегодня на рынке колхозница говорила.

— А вы не верьте! — сердито сказал Петр. — Мало ли что врут. Надо бороться, а не сплетни слушать! — вдруг бешено крикнул он. — Прощайте!

Он вышел на улицу. Жилец затворил дверь, потом вошел в комнату Оли и остановился около комода, на котором лежала шерстяная шаль. Эта шаль жильцу очень нравилась. Ему очень хотелось взять ее себе, но он боялся возвращения Оли. Он решил взять шаль, когда немцы возьмут Химки. Сегодня Химки как будто взяты? Но, может быть, на рынке брехали?! Брехали или не брехали? Он взял в руки шаль и погрузился в глубокое раздумье.

Глава 2

Солнце еще только встало, когда рота Петра спешилась и походным порядком, погромыхивая котелками, разбрызгивая сапогами снежную слякоть, двинулась к передовым. Сзади на повозках помещались пулеметчики, а на других повозках, растянувшихся в перелеске, ехали солдатские сундуки и мешки с громоздившимися на них, сдвинувшими пилотки набок, спокойно и равнодушно курившими обозными.

Утро выдалось ясное, воздух был чист и прозрачен, и всей роте, — от высокого белокурого Перчаткина,