Ложь войны. Исповедь военкора: документальная военная проза - Дмитрий Зименкин

Запищал дрондетектор. Шрам взглянул на показатели – не критично, где-то что-то пролетает неподалеку, но не в нашем направлении – и продолжил:

– Я живу по такому принципу: если думаешь плохо, то оно и будет всегда плохо. Если живешь на позитиве, то, соответственно, и добрых людей будет встречаться гораздо больше по жизни. И добрых случаев случаться. И, грубо говоря, штурмовику ставят задачу: через 3–5 дней выдвинуться, вот точка и все, пошло-поехало. Там сотня человек сидит. Один жене позвонил, жена всю родню встревожила, друзей, там у них, соответственно, паника и сам боец уже пал духом. Еще только подготовка в самом начале, а у него уже панические настроения, которые передаются другим. Едва первого раненого увидел в бою, развернется и побежит, а значительная часть людей побежит за ним. В этом плане хорошо работа была организована у «вагнеров», назад там не бежали. Да, и в годы Великой Отечественной войны 227-й приказ Иосифа Виссарионовича тоже хорошо работал, как бы это прескверно не звучало. Но на самом деле паника – это самый большой враг.

В этот момент я вспомнил свою давнюю встречу с ветераном, с которой уж лет 15 как минуло. Это было в Великом Новгороде. Я записывал интервью известного на Новгородчине фронтовика и генерала Василия Филимоненко. После того как выключили камеру, тот достает из серванта фляжку с водкой и прикрывает плотнее дверь своей комнаты. Так, чтобы лишний раз внучку не волновать, которая за здоровье деда печется, возраст-то уже какой – 88 лет! Разливает по стопкам.

– Давайте, ребятки, за моих боевых товарищей… И тех, кто на войне был рядом, и тех, что на гражданке…

Мы пьем, не соприкасаясь стопками. Оператор Гриша Бойцов подмечает:

– Как «фронтовые» сто граммов… И из фляжки.

– Вообще в атаку всегда страшно было ходить, – Василий Александрович за кадром был куда откровеннее. – Примешь «стограмм» и идешь. А че делать… Не все со страхом своим справлялись. И водка тут не помогала. А страх на войне, тот, который разрушает бойца, – это опасная штука для всех остальных. Один побежит и за собой кого-то потянет. А гибнут в итоге те, кого дезертиры оставили на поле боя сражаться. Свои же товарищи гибнут. С этим тоже приходилось бороться.

Филимоненко делает паузу, как будто решаясь, говорить или нет. И продолжает рассказ:

– Однажды накануне утренней атаки в моем подразделении один человек завел нехороший разговор. О том, что силы противника превосходящие, нам он не по зубам, что идти в атаку бессмысленно и что все там и погибнем. И не успокаивался, несмотря на просьбы заткнуться. Бурчал себе вполголоса и подливал масла в огонь. А я смотрю, к нему уже несколько бойцов стали ближе, прислушиваются. Я подошёл к нему, крепко так саданул по роже, схватил за шиворот, да бросил на пол. Велел позвать «особиста». Был у нас там комиссар НКВД. Когда тот вошел, сказал ему, указав на труса: «Вот это предатель Родины! Забирайте его и поступайте с ним по всей строгости закона!» Сделал так, чтобы все мои бойцы, особенно те, кто прислушивался к смутьяну, видели это. А наутро мы пошли в атаку и задачу выполнили. И группа осталась цела… Я до сих пор не жалею, что так поступил. Было не просто принять такое решение. Но я командир, я должен был так сделать.

В нашем «либеральном» обществе периода постнулевых такое не принято было считать нормальным. В другой парадигме долго жили… Это как же, застрелить своего, даже если тот, как гнилостная бактерия, разлагает моральный дух бойцов перед ответственной и страшной атакой и, по сути, является угрозой для жизни всего подразделения?! А потому что поражение до боя – преступление. Во время боя – неминуемая смерть. Но умирать за Родину на войне нельзя. По философии генерала Панфилова, нужно делать так, чтобы умирал враг, а боец должен стоять не на смерть, а намертво. В этом есть разница. Уничтожить противника, чтобы живым вернуться к своим семьям.

Для кого-то эпизод той ночи с Филимоненко породит аналогию с деятельностью заградотрядов НКВД. «Либералы» фыркнут. Но читаем пункты параграфа № 4 «Инструкции для особых отделов НКВД Северо-Западного фронта по борьбе с дезертирами, трусами и паникерами»:

«Д) в особо исключительных случаях, когда обстановка требует принятия решительных мер для немедленного восстановления порядка на фронте, начальнику особого отдела представляется право расстрела дезертиров на месте. О каждом таком случае начальник особого отдела доносит в особый отдел армии и фронта;

Е) приводят в исполнение приговор военного трибунала на месте, а в необходимых случаях перед строем…»

Да, Василий Филимоненко не был «особистом». Он был командиром разведподразделения. А, значит, принять такое решение было не только тяжело морально, но и чревато серьезными последствиями – военным трибуналом и, возможно, расстрелом. Он знал, чем рисковал. Но вряд ли думал в тот момент о себе. И если рассуждать цинично, тот радикальный поступок имел куда больший эффект, чем если бы смутьяна просто арестовали и посадили под охрану до выяснения обстоятельств. Следствие же могло затянуться до полусуток, и сомнения бойцов, которые готовились к бою, могли бы только укорениться. Вряд ли у меня есть право, не имея за плечами боевого опыта, солдатского, командирского, рассуждать о правильности тех или иных поступков на фронте. Точно нет. Но знаю, что развитие ситуации, истории, судеб людей часто зависит от индивидуумов, нередко пассионариев и личной инициативы. Далеко не многие могут в критический момент взять на себя ответственность и поступить единственно верно. Принять тяжелое решение в одиночку – это, безусловно, достойно уважения. Это ведь в каком-то смысле тоже подвиг. Морального выбора.

Удивительные параллели судьбы: теперь я сам на войне, впереди идет командир Шрам, и он тоже, как Василий Филимоненко, возглавлял свою разведгруппу. И он тоже несет на себе огромное бремя ответственности. Это не офисным коллективом руководить. Тут ведь ошибки чаще непоправимые. Судьбами людей командиру приходится управлять.

– Я пришел на войну рядовым, без опыта, – делился со мной комбат спецназа «Ахмат». – Моя профессия совсем не коррелировала с военным делом. Да, стрелять я умел, но средне, на «троечку», скажем так. А из автомата вообще ни разу не стрелял. То есть я уже здесь учился разбирать, чистить, собирать. И у нас был старший офицер – командир разведки, «кадровик», который окончил высшее учебное заведение, служил в элитном подразделении, воевал в Сирии. Он на опыте был. При этом еще молодой пацан. Но разбирается