Одичавшие годы - Геза Мольнар

водили арестованных, водили у них на глазах, а они только смотрели, даже жалости у них не было никакой. Им была безразлична судьба этих людей. «Черт их знает, что это за сброд такой…» И парень тут не виноват! Откуда он знает, кто мы такие? Чего хотим? Что делаем? А ведь я уверена в том, что в селах много честных людей, которые хотят знать правду. Свои лозунги мы писали на стенах домов мелом да углем, а привратники тут же стирали их. Сколько человек могло прочитать эти лозунги в тихих переулках?

— Успокойся, дорогая, — уговаривал Магду Лаци. — Я понимаю тебя… Но ты же знаешь, в каких условиях приходится нам работать. Полиция, жандармерия, шпики… С ними приходится считаться. И все же, несмотря ни на что, в Венгрии есть профсоюзы, существует социал-демократическая партия, рабочее движение…

— Не знаю… Иногда у меня появляются такие мысли, от которых мне страшно становится. Я знаю, что нет другой правды на свете, чем правда революции. Мне иногда кажется, что для огромных масс народа… я говорю о Народном фронте… часто один социал-демократ бывает опаснее фашиста… Понимаешь?

— Видишь ли, — проговорил Лаци, — когда я хотел было вступить в социал-демократическую партию, Шуханг отговорил меня. Он говорил, что это партия оппортунистов…

— Плохо мы еще работаем, — перебила его Магда. — Не могу сказать точно, почему плохо, но плохо…

А как-то вечером она обратилась к Лаци с просьбой, показавшейся ему странной.

— Лаци… когда сдашь экзамены, поможешь мне в одном деле?.. Я хотела бы получше познакомиться с математикой.

— Зачем это тебе? — удивился Лаци. — Ты же всегда говорила, что не любишь этот предмет.

— Мне столько о ней рассказывала Эстер…

— Конечно, обязательно займемся математикой.

И вот наконец наступила пора экзаменов. Сдавали их в гимназии Святой Маргит. Лаци больше всего боялся математики, наиболее уверенно чувствовал себя в латинском.

И вот уже все экзамены сданы. Два часа ждал Лаци объявления результатов.

По ботанике, географии и химии Лаци отвечал без сучка и задоринки. На математике у него не все прошло гладко, но в конце концов обошлось, а вот на латыни он завалился.

Перед зданием гимназии его ожидала Магда.

— Ничего не понимаю… В латыни я был абсолютно уверен… Может быть, хотели нарочно завалить меня?.. Недаром Шуханг все время твердил, что ничего у меня не выйдет с учебой, что все равно мне не разрешат учиться в гимназии. Как видишь, он оказался прав… Что теперь делать?

— Сдашь дополнительно.

— Заниматься все лето, а осенью снова идти к этому зверю сдавать латынь…

— Встретил первое препятствие — и сразу же пятиться назад? — упрекнула его Магда. — А не ты ли сам говорил, что не сдашься? Скорее всего тебя намеренно завалили, ну и что? Уж раз взялся за дело, так доводи его до конца. Тебе нужно учиться.

— Ты, конечно, права. Вот только… Знаешь, когда человек столько энергии тратит — и все попусту… Как я теперь заявлюсь домой, что скажу своим родителям? — И, горько улыбнувшись, спросил: — Интересно, что скажет на это Йене?

— Можешь мне поверить, что он скажет тебе то же самое, что и я.

Магда стихла и нахмурилась. Лаци дотронулся до ее руки:

— Не расстраивайся. Ты так мило утешаешь меня, а у самой такой вид…

— А у меня такой вид по другой причине, — резко сказала Магда.

— Что-нибудь случилось?

— Да как сказать?..

— Расскажи…

— Не хотелось бы об этом говорить.

— Расскажи, Магда, прошу тебя. Или у тебя есть какие-то тайны от меня?

— Собственно говоря, это пустяк. Но очень противный пустяк. Брр… Господин Хайагош вдруг воспылал… В общем, начал меня сегодня обнимать и целовать.

Лаци окаменел.

— Самое скверное в том, — продолжала Магда, — что я работаю у него. Сейчас, когда я побывала в полиции, меня никуда больше не возьмут на работу. Да и он в любой момент может выбросить меня на улицу. И он, видно, хочет на этом сыграть.

— Но ведь ты сама не раз говорила, что он хороший человек, честный, добрый, трудяга. А выходит?..

— Наверное, он привык к тому, что девушки не отказывают ему, особенно те, кто у него под началом. Я, конечно, сразу же потребовала у него отдать мне мою трудовую книжку. Он притих и попросил прощения. Обещал, что больше подобное не повторится. Ты прав, я действительно считала его порядочным человеком. Он неплохо обращается со своими подчиненными. Сам много работает. Еще помню, как он напился в день взятия Бастилии. Нам это тогда понравилось. И вот вдруг такое. Хуже всего в этом то, что он мой хозяин, а я его работница. Мне теперь противно ходить на работу.

— Эх, размозжу я голову этому старому юбошнику!.. — вскипел Лаци.

— Нет, нет! Только не это. Не хватало только, чтобы тебя посадили. Я и сама сумею постоять за себя. Но почему так получается? Всегда нам с тобой что-нибудь мешает. Мой арест. Теперь твой провал на экзаменах. И даже это… А вдруг все наши силы уйдут на борьбу со всем этим? А лучше не станет? Ведь целое поколение людей — наши отцы — боролись за лучшее будущее. А что в результате? Ничего. Вдруг то же самое случится и с нами?

Лаци не нашелся, что ответить Магде, — слишком он был подавлен всем, что произошло.

Проводив ее до ворот, он пошел домой, и, чем ближе подходил к нему, тем тяжелее ему было. Что сказать дома? Все так надеялись на его успех, а он провалился. Ему стало невыносимо горько и стыдно.

В этот момент из дома Такача донеслись какие-то крики. Лаци остановился и прислушался. Такач ругался со своей женой.

— Черт бы тебя побрал! Человек после дежурства приходит домой, а ему даже поужинать не дают!..

— Я тебе не прислуга! Без конца одно и то же! Кухня, штаны, пеленки! Если тебе не нравится, можешь катиться на все четыре стороны! — шумела его супруга.

Послышался звон разбитой посуды.

Лаци повернул в сторону от дома, к озеру.

На душе было тяжело. И опять вспомнились стихи:

И ночь в засаленном тряпье —

идет окраиной она,

чтоб в нашей повздыхать семье;

луну зажгла, но не сполна,

а так, чуть-чуть…[10]

Крикливый голос Такачне слышался даже отсюда.

О ночь!

Ты с неба виснешь, как перкаль,

и по земле влачишь печаль.

О ночь!

Ночь бедняков!..[11]

Тошно жить! Как было бы хорошо уйти сейчас из этой жизни…

Лаци