Штрихи к портрету войны - Сергей Александрович Бережной

надолго замолкает, то начинает торопливо говорить, что встреча наша, может быть, и последняя, что от полка осталась крохотулька, что много срочников – совсем зелёных пацанов, которые даже сапёрную лопатку в руках впервые держат, не говоря уже об автомате, и что платят им по меркам мирного времени. Что звонят жены погибших, не зная, что они уже вдовы, и просят сообщить о судьбе мужей. Что раненые по госпиталям мыкаются за справками о ранении, а их футболят и футболят. Что завалил штаб армии рапортами, а воз и ныне там…

Мне не по нраву его настроение. Не имеет права раскисать, запрещено по должности. Упадок духа – это инфекция, выкашивающая подразделение. Целиком, без остатка. Дрогнувший верой солдат уже побеждён. Его обязанность – душу, рассыпанную на кусочки калейдоскопа, собрать в единое целое.

Он опять колдует со своей трубкой: разбирает, чистит, собирает, набивает табаком, раскуривает. И думает. А потом вроде к месту, а вроде и нет выдаёт:

– С большевиками не было Христа. С коммунистами тем более – идеи хорошие, но счастье только трохи для сэбэ, как говорят хохлы. Ну, а потом он вообще ушел в рубище. Но видно любит Россию – терпеливый народ и глупый: верит во все чудеса и в царя хорошего, а так не бывает. Вон Блок поверил и написал, что впереди Иисус Христос с венчиком терновым на голове. Сквозь снега и сугробы ведёт за собою, а ведь это Россия за ним идёт. Снега, морозы, холод стылый – ее символ. Читайте, батенька, Блока, читайте. Он и умер потому, что мечта его обернулась кошмаром.

Мне его не жалко, да и не нужна ему моя жалость. Он искал ответ на свои вопросы, да только не у того искал. Не помощник я ему и не судья. Он, может быть, через час будет в Волчанске и его будут выцеливать снайперы, по нему будут работать пулемёты или его будут накрывать минами. А я… ну, что я? Я буду в другом измерении, где не в меня конкретно целят, а по городу, и у меня шансы уцелеть несоразмеримо выше.

Я вспомнил другого замполита. Он не заморачивался и не комплексовал. Он не поднимал никого в атаку и не лез в душу с душещипательными беседами. Он лежал под закрученным в спираль абрикосом-дичкой, гонял из угла в угол жёсткого рта с тонкими губами стебелёк овсяницы и, когда подошли возвратившиеся с позиций по ротации штурмовики, заорал:

– Мужики! Вы герои! Я был в штабе и там только о вас и разговоров! Говорят, что вы лучшие и таких еще не было! Честь и хвала вам!

Он проорал всё это с изображением неподдельной радости и восхищения, и не поверить ему было просто нельзя.

И едва плетущиеся штурмы сначала ошалели от воплей замполита, а потом стала сходить с грязных и потных лиц обречённость и наползала улыбка. И уже не казался он им прохвостом, и они прощали ему даже то, что он не был с ними там, под огнём, где вольно гуляла смерть, собирая обильную жатву.

Я наблюдал эти метаморфозы и вспоминал свою роту, возвращающуюся с полевых тактических занятий в казарму и еле волочащую ноги. А старшина, этот бесчувственный и безжалостный зверюга, вдруг скомандовал:

– Запе-вай!

Рота молча топает и люто ненавидит старшину, а тот ярится и орёт:

– Рота! Стой! Кру-гом! Шагом – марш!

Через полсотни метров опять:

– Запе-вай!

И сотня глоток, пуще прежнего ненавидя старшину, заглушает топот сотни сапог и взрывает тёплый вечер:

– Не плачь девчонка, пройдут года…

Не выкобенивался тогда старшина, не ломал нас, а вселял веру в то, что мы ещё способны горы свернуть, что сил растратили на мизинчик. И обратно уже шли, печатая строевой и горланя песню.

Из-за угла вывернул дежурный:

– Товарищ майор, там «муравьи» пришлёпали. Писателя ждут, торопятся, пока «птички» не прилетели…

– Слушай, Баюн, а как твоя фамилия?

– Тебе-то зачем?

– Да так…

– Суворов я. Александром нарекли, а по отчеству Васильевич.

Я уходил, а замполит оставался. Обернулся: он по-прежнему стоял у забора и смотрел мне вслед. Увидев, что я обернулся, махнул рукой, прощаясь…

Больше мы не встретились. Не сложилось. Судьба…

Месяц спустя приехал в город за гуманитаркой комбат разведчиков из того самого полка. Стояли, курили, любовались закатом. Он и рассказал, что замполит ушел в Волчанск, хотя надобности не было. Придумал что-то для отмазки и рванул в самое пекло. Короче, затосковал что-то, смурной ходил, а потом сбежал. Сначала был у разведчиков, затем со штурмами вгрызался в улицу по правому флангу. Ну а потом их накрыли минами. В ошмётки крошились дома, сараи, заборы, асфальт… Небо в куски ломалось: между взрывами задерёшь голову, а видишь в проём стены только кусочек, страшный в своей чистой синеве, перечёркнутый чёрным взрывом. Противоестественная незамутнённая голубая чистота. Сюр.

Их осталось пятеро-четверо штурмов и замполит. Четверо на дюжину домов. Остальные лежали в развалинах: кто немножко живой, а кто совсем неживой, как говорил Баюн. Он никогда не произносил «двухсотый» или «трёхсотый», а только так, деля на неживых и немножко живых.

Как только налёт прекратился, замполит велел этим четверым собрать раненых и вынести их к своим. Повязка на разорванном осколком плече набухла кровью, его мутило, и тошнота то и дело подкатывала к горлу, но себя он к раненым не относил. Сунувшихся было к нему штурмов он остановил, цедя сквозь зубы:

– Пристрелю. Уносите раненых.

Он положил перед собою пару гранат и заменил полупустой магазин на полный. Откинувшись на спину, он смотрел на сине-голубой лоскут ещё не выцветшего неба, и улыбка ползла по его запекшимся кровавой каймой губах.

Четверо штурмов выползли – всего-то метров триста-четыреста до первого рубежа, но не пробегаемые, не проходимые, не проползаемые. Да, видно, Богородица платом своим укрыла их и тем спасла.

Они вернулись за замполитом к вечеру, уложили его на волокушу и вытащили. Когда передавали «муравьям», старший прохрипел:

– Батя наш. Суворов. Чтобы живым доставили, иначе самолично по разряду покойников пущу.

Велес командир «муравьёв». Уже трижды за месяц поменялся состав эвакуационной группы, а его Господь миловал. Он вздохнул, но ничего не ответил: почти каждый день кто-нибудь, провожая своего друга, в котором едва теплилась жизнь, напутствовал донести, иначе, мол, не возвращайтесь. Уже и огрызаться сил нет, а тут ещё и эти грозятся. А что им сказать? Мужики из боя ещё не остывшие, лица потные: пусть грозятся, им так легче будет.

Перед тем как положить на носилки, «муравьи» сняли с