Ты идешь, Победа… Писатели – фронту! От Великой Отечественной до СВО. 1941–2025 - Коллектив авторов

после большой и мирной работы вы будете с радостью вспоминать о том, что когда-то, в грозные дни для Родины, вы не болтались под ногами, не сидели сложа руки, а чем могли помогали своей стране в ее тяжелой и очень важной борьбе с человеко-ненавистным фашизмом.

Действующая армия

«Комсомольская правда», 21 августа 1941 года

Максим Рыльский

Украине

Украина родимая – волны полей,

Города лучезарные, белые хаты!

Украина! Горячею грудью своей

Ты встречаешь сегодня врага-супостата!

Украина, живого труда сторона,

Зори ясные, тихие, синие воды!

Украина! Ты в славной борьбе не одна,

В ней с тобою под стягом багряным – народы

Не один ты видала разбойный погром,

Помнишь топот, и грохот, и хохот батыев, —

Но из пепла, сияя лазурным венком,

Вырастал твой певучий, могучий твой Киев.

Видишь, русский с тобою, грузин и таджик,

Братья все и друзья – грозной рати лавина!

Свят союз наш, народ – беспредельно велик,

Беспредельно силен в своей ярости львиной!

Мать родная моя! Вслед за черной грозой

День победы наступит, звеня и сверкая!

Славен будет вовеки священный твой бой!

Славен серп твой и меч твой, отчизна родная!

1941

Так и не мог составитель понять – кто переводчик? Сам Максим Рыльский, прекрасно владевший русским языком? Ведь и на украинском это стихотворение было напечатано…

Україні

Україно моя! Чисті хвилі ланів,

Променисті міста, голубінь легкокрила!

Україно! Сьогодні звірів-ворогів

Ти грудьми вогняними зустріла.

Александр Фадеев

«Молодая гвардия»

Глава сорок седьмая (фрагменты)

После объяснения Олега с матерью ничто уже не противостояло его деятельности: весь дом был вовлечен в нее, родные были его помощниками, и мать была первой среди них. Никто не мог бы сказать, в каком тигле сердца сплавилось у этого шестнадцатилетнего юноши, что-то из самого ценного опыта старших поколений, незаметно почерпнутое из книг, из рассказов отчима, а особенно внушаемое ему теперь его непосредственным руководителем, Филиппом Петровичем Лютиковым, – как сплавилось это в его сердце с испытанным им и его товарищами собственным опытом первых поражений и первых осуществленных замыслов. Но по мере развертывания деятельности «Молодой гвардии» Олег обретал все большее влияние на своих товарищей и сам все больше сознавал это. Он был настолько общителен, жизнелюбив, непосредствен, что не только мысль о господстве над товарищами, но даже простое невнимание к ним, к их мнению и опыту были противны его душе. Но он все более сознавал, что успех или неуспех их деятельности во многом зависит от того, насколько он, Олег, среди всех своих друзей сможет все предусмотреть или ошибется. Он был всегда возбужденно-деятелен, всегда весел и в то же время аккуратен, расчетлив, требователен. Там, где дело касалось его одного, в нем еще сказывался мальчишка, – ему хотелось самому расклеивать листовки, жечь скирды, красть оружие и бить немцев из-за угла. Но он уже понимал выпавшую на его долю ответственность за все и за всех и смирял себя.

Он был связан дружбой с девушкой старше его, девушкой необыкновенной простоты, бесстрашной, молчаливой и романтичной, с этими тяжелыми темными завитками волос, спускавшимися на ее круглые сильные плечи, с красивыми, смуглыми до черноты руками и с этим выражением вызова, страсти, полета в раскрылии бровей над карими широкими глазами. Нина Иванцова угадывала каждый его взгляд, движение и – беспрекословно, бесстрашно, точно – выполняла любое его поручение.

Всегда занятые то листовками, то временными комсомольскими билетами, то планом какой-нибудь местности, они могли часами молчать друг возле друга не скучая. А если уж они говорили, они летели высоко над землей: все созданное величием человеческого духа и доступное детскому взору проносилось перед их воображением. А иногда им было так беспричинно весело вдвоем, что они только смеялись – Олег безудержно, по-мальчишески, потирая кончики пальцев, просто до слез, а она с девической, тихой, доверчивой веселостью, а то вдруг женственно, немного даже загадочно, будто таила что-то от него.

Однажды, сильно смущенный, он попросил у Нины разрешения прочесть ей стихи.

– Чьи, твои? – спросила она удивленно.

– Нет. Ты послушай… Он начал, еще больше заикаясь, но после первых строк вдруг овладел собой:

Пой, подруга, песню боевую,

Не унывай и не грусти,

Скоро наши дорогие

Краснокрылые орлы

Прилетят, раскроют двери

Всех подвалов и темниц.

Слезы высохнут на солнце

На концах твоих ресниц.

Снова станешь ты свободна,

Весела, как Первый май.

Мстить пойдем, моя подруга,

За любимый милый край…

– Здесь я еще не все доделал, – сказал Олег, снова засмущавшись. – Здесь должно быть, как мы пойдем в армию вместе… Ты хотела бы?

– Это ты мне посвятил? Мне, да?.. – сказала она, обдавая его светом своих сияющих глаз. – Я сразу поняла, что это твои. Почему ты раньше не говорил, что пишешь?

– Я стеснялся, – сказал он с широкой улыбкой, довольный тем, что стихи ей понравились. – Я давно пишу. Но я никому не показываю. Я больше всего Вани стесняюсь. Ведь он, знаешь, как пишет! А я что… У меня, я чувствую, размер не выдержан, да и рифму я с трудом подбираю, – говорил он, счастливый признанием его стихов Ниной.

Да, так случилось, что в этот самый тяжелый период жизни Олег вошел в самую счастливую пору расцвета всех своих юношеских сил.

Шестого ноября, в канун Октябрьского праздника, днем, штаб «Молодой гвардии» собрался в полном составе на квартире Кошевого с участием связных – Вали Борц, Нины и Оли Иванцовых. Олег решил ознаменовать этот день торжественным принятием в комсомол Радика Юркина.

Радик Юркин уже не был тем мальчиком с тихими, кроткими глазами, который сказал Жоре Арутюнянцу: «Ведь я привык рано ложиться». После своего участия в казни Фомина Радик Юркин был включен в боевую группу Тюленина и участвовал в ночных нападениях на немецкие грузовые машины. Он довольно уверенно сидел на стуле у двери и прямо, не мигая, смотрел в окно напротив, через комнату, пока Олег произносил вступительную речь, а потом Тюленин давал характеристику ему, Радику. Иногда в нем пробуждалось любопытство, что же это за люди вершат его судьбу. И он переводил свой спокойный взгляд из-под длинных