Пир победителей - Николай Борисович Макаров

class="p1">– И днём тоже, но в основном по ночам, суки. С вечера очереди к метро выстраиваются. Не зря товарищ Сталин такое метро для Москвы затеял – наилучшее бомбоубежище. Я раньше думал, на хера такие станции, как императорские дворцы, куда столько деньжищ укладывают? Зачем! А теперь вижу мудрость: людям приходится свои дома покидать, так хоть отсиживаются в богатых интельеврах. Всё не так тоскливо. Наилучшие места, конечно, в вагонах, там и теплее, и сиденья удобные для лёжки. Но в них пускают только детей с матерьми.

– Ну и правильно.

– Конечно. На платформах тоже в основном дети и женщины. Мужик пришёл – шагай в тоннель. А в тоннелях-то не так удобно, мрачно к тому же. Вот житуха настала!

– А что же зенитчики?

– Не сказать плохого, работают. Но ведь не боги.

Немецкие бомбардировщики впервые стали долетать до Москвы через месяц после начала войны. В ночь на 22 июля прошла первая сильная бомбардировка, продолжавшаяся более пяти часов, немцы осыпали Москву зажигательными бомбами и фугасами, прокатилась волна пожаров. И так время от времени повторялось весь август и сентябрь, чаще до Москвы не долетали, наша ПВО работала успешно, но раз в неделю они прорывались и бомбили. Москвичи признавались, что привыкли к бомбёжкам, которые стали частью их повседневной жизни. Следы разрушений старались как можно скорее ликвидировать, дабы не кололи глаза.

Когда в октябре Драчёв перебрался в Москву, все дни стояла тишина, а в ту неделю, что он провёл в Куйбышеве, опять участились бомбёжки.

– Как вас величать-то? – спросил Павел Иванович нового водителя.

– Гаврилыч, – ответил тот.

– А полностью?

– Кощеев Владимир Гаврилович. Но все зовут просто Гаврилычем или Кощеем, мне так привычнее, можете и вы тоже.

– Гаврилыч, так Гаврилыч, – кивнул Драчёв. – На Кощея вы не похожи.

– Зато он бессмертный, я поэтому только за, чтобы быть Кощеем.

– А почему не по Мясницкой? – удивился Павел Иванович.

– Там сейчас хрен проедешь, лучше мы по Бульварному и там по Горького. Заодно посмотрите, как их облагородили.

Под этим словом Кощей подразумевал мешки с песком, которыми за последние дни украсили фасады зданий во избежание попадания осколков. Впрочем, на улице Горького подобные украшения появились ещё в начале октября, и Павел Иванович их уже видел. Разве что теперь мешков с песком стало ещё больше.

Время от времени его взгляд цеплялся за покалеченные фасады домов.

– Это что, в последние дни?

– Так точно. До Куйбышева-то не долетают ещё?

– Нет пока. Так что Рогов? Как погиб?

– Ночью полез на крышу тушить зажигалку, да тут его и накрыло. Взрывной волной скинуло с крыши, вниз головой об асфальт.

– Жаль. Хороший был человек.

– Не то слово! Такие водилы, как он, на вес золота. Я тоже хороший, но он был лучше.

Напротив фасада здания Центрального телеграфа вглубь улицы Огарёва выстроилась длинная очередь к продовольственному магазину.

– Видать, что-то выбросили, – кивнул в сторону очереди Кощей, затормозив.

В следующее мгновение всё вокруг разрезал страшный свист, грохнул чудовищной силы взрыв, облако дыма заволокло пространство, а в окно «эмки» кто-то ударил чёрным дамским ботинком.

– Мать моя! – закричал Кощей. – Живы?

– Я жив, а вы?

– И я, кажись.

Гаврилыч пытался завести мотор, но машина замерла, как убитая. Дым стал рассеиваться, и генерал-майору предстало жуткое зрелище – стоячая очередь превратилась в лежачую, людей разметало по сторонам, кто-то ещё шевелился, другие лежали неподвижно. Драчёв открыл дверцу и вышел. Тут он увидел нижнюю часть женской ноги в чёрном ботинке, переступил через неё и направился к убитым и раненым. В основном тут лежали женщины – молодые, пожилые, старухи. Некоторых разорвало в клочья, кому-то оторвало руку или ногу. Он склонился над юношей лет пятнадцати, ещё живым, но кровь хлестала изо рта, и на глазах у генерал-майора парень скончался. Откуда ни возьмись появились санитары, выверенными движениями принялись проворно отыскивать раненых и уносить их в здание Центрального телеграфа, и лишь после этого запоздало завыла сирена.

Какая-то девушка встала из кучи тел и с удивлением посмотрела на Павла Ивановича.

– На мне ни царапинки, – сказала она, улыбнувшись, но тотчас упала на руки подбежавшего к ней санитара.

– Товарищ генерал, – сказал санитар, – ехали бы вы своей дорогой, мы тут без вас справимся.

– Да, да, голубчик, – пробормотал Драчёв, вдруг почувствовав себя Пьером Безуховым на Бородинском поле, и поспешил к «эмке», где его уже ругал Кощей, но при приближении начальника ругаться перестал:

– Да Павел Иваныч! Поехали же!

Вместо того чтобы двигаться дальше по Горького, водитель резко свернул в проезд Художественного театра и помчался по нему, едва не сбивая мечущихся прохожих. Сквозь противный вой сирены доносились удары других бомб, а когда «эмка» помчалась по Петровке, впереди раздался исполинский взрыв, дымом заволокло улицу, и Гаврилыч в отчаянии закричал:

– Малый театр!

Он затормозил, и тотчас рвануло ещё раз.

– Мать моя! И Большой тоже!

После того кошмара, что они видели у здания Центрального телеграфа, уничтожение двух главных московских театров не казалось чем-то невозможным.

– Проскочим, покуда они обратно сюда же не бомбанули, – рявкнул Кощей и медленно поехал прямо во мглу дыма и пыли. Напротив Малого театра уже можно было различить огромную воронку и несколько поваленных людей, но сам театр не пострадал, а памятник Островскому не сидел перед его входом не потому, что его уничтожила бомба, а поскольку его давно эвакуировали.

– А вот с Большим театром, похоже, дела хуже! – сказал Драчёв, высунувшись из окна автомобиля и глядя назад. Различить меру разрушения главного театра оперы и балета СССР не представлялось возможным, поскольку его облик сильно изменила маскировка, и фанеру этой маскировки теперь лизало ленивое пламя. – Кажется, прямо по фасаду ударило. Вон обломок колонны.

– Мне и ихний язык никогда не нравился, – зло произнёс Кощей, мучая машину по усеявшим дорогу кускам асфальта. – Швайн-квайн! Тьфу на вас!

– Всё-таки, не сработала маскировка, – тяжело вздохнул Павел Иванович.

– Давайте-ка мы в метро, – предложил водитель, выезжая к станции «Площадь Революции», в которую толпами вбегали люди. – Чёрт их не знает, ведь прорвались, черти, кабы не кабы, Красную площадь отутюжат.

– Нет, недалеко осталось, – отказался прятаться генерал-майор. – Едем в ГИУ.

– Как хотите, – проворчал Гаврилыч. – Погибнем, так не по моей вине.

И ещё через несколько минут «эмка» подкатила к зданию Второго дома Реввоенсовета. Венецианское окно встречало Павла Ивановича андреевским флагом – крест-накрест заклеенное бумажными полосками. Во время бомбёжек укреплённое таким образом стекло лучше выдерживает динамические нагрузки, а если и разбивается, то осколки не летят внутрь и не могут поранить находящихся в комнате. Когда-то андреевский флаг развевался