Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Какие Свиридовы? – неприязненно спросила она. – Свиридовы уже год как здесь не живут!

– А куда они переехали, вы не знаете?

– Под землю Свиридов переехал, вот куда. Помер он! Посадили его, как наши вернулись, там и помер вскорости.

– Господи, – ошеломленно сказала Таня. – А… Ольга Митрофановна?

– А она выписалась и уехала, куда – не знаю…

Вот и навестила, повторяла про себя Таня, спускаясь по лестнице, вот и навестила… Бедный старик, зачем он связался с этой немецкой школой, ведь еще и Леша предупреждал, что опасно. И несчастная Ольга Митрофановна, для нее вся жизнь была в брате, куда она теперь? Какие-то океаны горя вокруг, и если бы только от пуль и от бомб…

Слезы жгли ей глаза, она не хотела уже никого больше видеть, никуда идти – кроме одного только места, только одного. Она долго стояла у афиш «Ударника» – «Свинарка и пастух», «Леди Гамильтон», открыта предварительная продажа билетов – и не могла заставить себя двинуться с места. Потом все-таки заставила. На бульваре Котовского работали пленные немцы, расчищали площадку на месте здания обкома, выкладывая из битого кирпича аккуратные штабельки. Как в Дрездене. Там тоже эти штабельки – в море обгорелых руин. Дом комсостава высился такой же ободранной полуразвалиной, зияя пустыми оконными проемами; до него очередь еще не дошла, хотя два дома поодаль уже стояли в лесах. Помедлив, Таня вошла под арку ворот – двор тоже был меньше, чем представлялся в воспоминаниях, весь уже зарос бурьяном, посреди валялась перевернутая легковая машина – пустая ржавая скорлупа, с которой сняли все, что можно было отвинтить. «Ханомаг», определила Таня, за последние месяцы перезнакомившаяся со всеми марками немецких машин. Такая же малолитражка была у Кирилла летом сорок второго, однажды они вместе проехали по трассе дорожного строительства… А вдруг та самая? Кирилл, наверное, смог бы определить. Об этом никому не скажешь, но в ее памяти то лето осталось чуть ли не как счастливая пора… Кажется, если переписку не разрешают, то это специально оговаривается в приговоре: «столько-то лет без права переписки», у Кирилла этого вроде не было…

Она вдруг сообразила, что уже поздно, базар мог и закрыться – неизвестно, до какого часа теперь там торгуют. Да и есть ли цветы, хоть какие-нибудь? Все-таки октябрь… Она так спешила, что даже согрелась, пока прибежала на базар. Торговля еще шла, и цветы нашлись у одной бабуси – мелкие озябшие астры из самых, видно, последних. Таня забрала все, от них едва уловимо веяло горьковато-сладким запахом тления – сорванные утром, они уже успели привять даже в такой холодный день.

Проспект Фрунзе, бывшая Герингштрассе – главная улица при немцах, центр оккупационного «сеттльмента». Она и сейчас тихая, безлюдная – по старой памяти, что ли, продолжают горожане избегать этих мест? Впрочем, может быть, тут размещены в основном учреждения, а сегодня воскресенье, выходной, поэтому никого и нет. Все-таки что-то осталось от деятельности фирмы «Вернике Штрассенбау» – асфальт, разделительная полоса с газоном, елочки – заметно подросшие за два года…

Не оглянувшись на выгоревшую изнутри коробку бывшего гебитскомиссариата, бывшего Дворца пионеров, бывшего Дворянского собрания, Таня медленно поднялась по широким гранитным ступеням. Сквер как сквер – флагштока нет, крестов нет, посередине обыкновенная клумба, вокруг скамейки, низкая каменная ограда. Володя стрелял вот отсюда – ей потом описали это во всех подробностях, по показаниям одного пленного немца. Со ступеней, почти в упор, двумя очередями сжег «мерседес» Кранца, а потом засел за этим гранитным кубом и отстреливался, покуда хватило патронов и гранат. Последнюю приберег для себя.

Таня осторожно положила цветы к подножию квадратной глыбы, опустилась рядом и закрыла глаза. Володя, здравствуй…

Не открывая глаз, она приложила ладони к холодному граниту, прижалась к нему щекой. Какой ледяной холод, какая навеки недвижимая тяжесть… Ах, мальчики из десятых классов, выпускники сорок первого года, как же расточительно, с какой безжалостной и бездумной щедростью распорядилась вами родина… «Горькая детоубийца Русь», неужто не нашлось у тебя другой защиты, неужто и впрямь понадобилось выбить цвет целого поколения, пожертвовать лучшими из лучших, от кого не останется теперь ни следа, ни памяти, ни потомства…

Она долго сидела так, прижавшись к камню, потом поднялась и, не оглядываясь, стала спускаться по ступеням. Из-за облаков нерешительно проглянуло бледное, не греющее уже осеннее солнце, ветер раскачивал верхушки пирамидальных тополей, охапками срывая с них последние листья. Жизнь, какая ни есть, продолжалась, и надо было продолжать жить – ждать, верить, надеяться.

Всеволожск, 1966–1988

О Юрии Григорьевиче Слепухине – на добрую память!

Вот и перевернута последняя страница эпопеи Юрия Слепухина о Второй мировой войне:

«Какие-то океаны горя вокруг, и если бы только от пуль и от бомб… 〈…〉 Жизнь, какая ни есть, продолжалась, и надо было продолжать жить – ждать, верить, надеяться».

И подпись: Всеволожск, 1966–1988.

Как же случилось, что южанин, уроженец города Шахты Ростовской области, из рода донских казаков, более трех десятилетий прожил на Северо-Западе России и именно здесь написал бóльшую часть своих произведений, в которых не только отразил свое время, но и описал события и судьбы людей на разных континентах и в разных странах.

Когда в 1964 году семья Слепухиных поселилась во Всеволожске, в деревянном доме на улице Достоевского, за плечами у них была история жизни очень необычной. Глава семьи, Григорий Пантелеймонович, – донской казак, участник Первой мировой войны, затем крупный хозяйственный деятель – в начале 1940-х годов был главным агрономом Северного Кавказа; мать, Валентина Ивановна, – наследница старинного польского шляхетского рода, полностью посвятившая себя семье; дети: Юрий – 1926 года рождения и Ирина – 1934-го. Все они в канун Великой Отечественной войны жили в Ставрополе, тогда еще Ворошиловске.

До захвата немцами Ставрополя семья не успела эвакуироваться и осталась в оккупированном городе. В 1943-м все четверо были угнаны на принудительные работы в Германию и попали в немецкие трудовые лагеря в качестве остарбайтеров. Мужчины работали вначале на заводах в Руре, затем попали на сельскохозяйственные работы в помещичью усадьбу в деревне Аппельдорн (Северный Рейн-Вестфалия). Освобожденные войсками союзников и перевезенные в Бельгию, не имея возможности сразу вернуться на родину, Слепухины два года жили в Брюсселе, где тесно общались с русскими эмигрантами. Отец и Юрий работали, чтобы прокормить семью, параллельно Юрий занимался самообразованием, а в 1947-м Слепухины приняли решение