К-19. Рождающая мифы - Владимир Ильич Бондарчук

Стало ясно, почему об этой аварии так мало было известно даже нам, управленцам ГЭУ. Если в каждой аварии при всех недостатках в действиях личного состава все равно приобретается какой-то положительный опыт, то на К-19 ничего подобного нет. Хотя действия личного состава отличаются самоотверженностью, готовностью к самопожертвованию. Особенно это касается тех, кто получил смертельные дозы облучения, кто понимал, какую угрозу для жизни представляет пребывание в реакторном отсеке. Стало ясно, о чем говорил врач-радиолог учебного центра.

Но понятие «личный состав» слишком обширное для подводной лодки. В отношении реакторной установки есть конкретные люди, которые несут ответственность за нормальную и безопасную ее работу. Возник естественный вопрос, на каком этапе и кто конкретно ошибся в оценке состояния реакторной установки, кто из личного состава не смог определить работоспособность приборов давления и расхода?

Потом наступил период гласности и окончился срок секретности. Об аварии заговорили ее участники. Но для меня откровения очевидцев не внесли ясности. Даже наоборот, их рассказы противоречили не только выводам комиссии, представленным в «Сборнике аварий на атомных подводных лодках», правилам организации повседневной деятельности на подводной лодке, но и здравому смыслу. Своими сомнениями я поделился с доктором технических наук капитаном 1 ранга-инженером Суховым Андреем Константиновичем, профессором Севастопольского национального университета ядерной энергии и промышленности, бывшим преподавателем Севастопольского ВВМИУ. Он подсказал: «У нас на кафедре ядерных энергетических установок в Севастопольском ВВМИУ был преподаватель Миша Красичков, капитан 2 ранга. Он был командиром реакторного отсека К-19 во время аварии». Я опешил — как командиром реакторного отсека? А Корчилов? Андрей Константинович только подсказал, что Красичкова можно разыскать через Воронова, они дружили.

Ральд Ефимович Воронов мне был знаком еще по курсантским годам. Разыскал его. К сожалению, его физическое состояние не позволяло вести предметный разговор. Оказывается, Красичков иногда посещает Севастополь, где живет его внучка. От него узнал, что к 40-й годовщине аварии Красичков стал почетным гражданином Саратовской области. Ему подарили автомобиль, назначили персональную пенсию. А вот адрес его я так и не выяснил у Воронова.

Как часто бывает, долгие поиски заканчиваются неожиданно просто. Помог мне в этом мой товарищ Михаил Рассыльнов. Оказалось, что они с Красичковым земляки — саратовские, вместе были на одной кафедре в училище. А так как Рассыльнову тоже пришлось послужить на К-19, то еще и сдружились. В течение получаса Рассыльнов созвонился с Аткарском, где проживал Красичков, выяснил адрес, представил меня. Я даже сразу не поверил в удачу. Тем более не очень надеялся на откровенный разговор с загадочным Мишей Красичковым. Все его помнили как Миша и не могли вспомнить отчество. Ведь уже больше десяти лет открыт «режим гласности» по К-19, уже все выговорились. Но оказалось, не все. Вскоре я получил уведомление на письмо из Аткарска.

И вот на почте получаю пакет. Тут же, путаясь в собственных пальцах, подрагивающих от волнения и нетерпения, вскрываю его. Толстая пачка сложенных вдвое листов. Привлек внимание отдельный, сложенный пополам, лист. Знакомлюсь с ним и не могу понять, о чем идет речь.

С одной стороны листа — на компьютере набранное письмо главного редактора альманаха «Тайфун» Вячеслава Валерьевича Осинцева капитану 1 ранга Владимиру Александровичу Ваганову. Осинцев просит Ваганова предоставить в редакцию альманаха свою подробную биографию, а также рассказать об отдельных моментах своей службы, дать оценку тех или иных событий, произошедших на флоте. В общем, сделано предложение к сотрудничеству. Привлек внимание подчеркнутый фиолетовыми чернилами абзац: «Кроме того, может быть, Вы укажете на кого-то конкретно, к кому бы мы могли обратиться с просьбой рассказать о своей службе, все это позволит сохранить память об офицерах ВМФ, служивших не ради наград, для наших потомков».

Написано письмо 7.03.02 г. На обратной стороне листка был рукописный текст, написанный теми же фиолетовыми чернилами. Такой четкий разборчивый почерк в морских кругах называют «штурманским».

17.10.02 г.

Михаил Васильевич!

По просьбе Надежды препровождаю твое письмо 12-летней давности.

Между тем своевременность для печати с его деловой части — налицо.

Достоверность и добротность изложения — феноменальные.

Предлагаю направить этот материал в альманах «Тайфун», редактор которого уже давно махнул на меня рукой (реквизит на обороте). Если ты ему позвонишь и объяснишь, кто ты, то уверен, что он прискачет к тебе немедленно. Можно предложить этот материал в московский альманах «Подводник». Это через Богацкого. Может, так будет и лучше.

Поправляйся. Обнимаю. В. Ваганов

Внизу этой записки другой рукой, хозяин которой уже довольно близко знаком с инсультом, дописано: «Позволь прокомментировать. За 12 лет не нашел времени где-то напечатать, несмотря на «достоверность и феноменальность».

Впечатление такое, что этот листочек случайно попал в конверт. Михаил Васильевич, как я понял — это Михаил Викторович Красичков. Подзабыл Ваганов его настоящее отчество. Бывает.

Остальное содержание пакета составляло 7 листов рукописного текста. Это было письмо Красичкова, написанное им еще в сентябре 1990 года. В нем он изложил свои воспоминания об аварии 4 июля 1961 года.

Восторгу моему не было предела. Я не мог даже сразу поверить в такую невероятную удачу — я стал владельцем информации, как говорится, «из первых рук», почти в прямом смысле. Руками этого человека монтировалась система проливки реактора, которая в настоящий момент стала стержнем, на который нанизываются самые невероятные воспоминания об аварии других членов экипажа.

Порой мой восторг сменялся страхом — смогу ли я достаточно убедительно рассказать правду о том, что же случилось с реактором на К-19? Ведь существует устойчивое общественное мнение, которое рьяно защищают члены экипажа — они же 12 лет назад не захотели опубликовать воспоминания Красичкова. Чем-то их не устраивают эти воспоминания, раз за 12 лет никто и не вспомнил о бывшем командире реакторного отсека. Будто и не было в составе экипажа капитан-лейтенанта Красичкова.

Иногда появлялись сомнения — а может, эти воспоминания сродни тем, в которых трюмный старшина Иван Кулаков побывал в самом «чреве взбунтовавшегося реактора»? Но ведь сам Ваганов подтверждает, что «достоверность и добротность изложения — феноменальные». Почему же тогда этой феноменальностью не воспользовались?

С Красичковым у меня завязалась переписка. В отличие от многих членов экипажа, которые не могли вспомнить, на каком реакторе произошла авария, Красичков помнил расположение приборов на пульте, механизмов в реакторном отсеке, технологическую инструкцию по управлению ГЭУ. У нас состоялся доверительный разговор двух специалистов, понимающих суть произошедшей аварии. Уточнялись отдельные детали, журналистам казавшиеся мелочными. Но ведь они как раз и помогают при желании создать целостную, насколько